Несчастный ягненок

Земо не знает, сколько времени они смотрят друг на друга. Ему кажется, что прошли часы, но он знает, что прошло не более трех секунд, прежде чем тело мужчины дернулось и начало приближаться к нему, в свою очередь разбудив его самого, и он пытается сесть так быстро, как только мог, и схватиться за нож. Но нападавший настигает его быстрее, чем он успевает достать оружие, и он едва успевает отдернуть руку, прежде чем она оказывается раздавленной тяжелым ботинком. Прижатый к полу, Земо решает ударить нападавшего по ногам за неимением ничего другого, но угол слишком неудобен, чтобы нанести удар достаточно сильный, чтобы заставить мужчину потерять равновесие. Он не знает, показалось ли ему это, или брови нападавшего действительно изогнулись от его жалкой попытки сбросить его с себя. Каким-то образом это заставляет кровь Земо кипеть от гнева, а не от страха, который пожирал его с тех пор, как он услышал первый крик, и это поглощает весь оставшийся в нем инстинкт выживания, когда он поднимается с пола и направляется к ножу в руке нападавшего, пытаясь выхватить его для себя. Часть его сознания понимает, что это, скорее всего, самоубийство, но если ему все равно суждено умереть, он может умереть, сражаясь. Он отказался бы умереть, как плаксивый слабак, умоляющий о жизни, не сейчас, когда он прошел через многое, чтобы обрести хотя бы толику собственной независимости. Рукоятка ножа скользкая от крови, но вопреки всему Земо удается украсть его для себя. Но прежде чем он успевает вонзить его в глазницу мужчины, металлические пальцы обвиваются вокруг его запястья и останавливают его за несколько дюймов до цели. Холодный ужас возвращается в его нутро быстро, как удар молнии. Металл сжимается вокруг него до синяков, удерживая его так крепко, что кости грозят поддаться. Земо стискивает зубы и держится изо всех сил, глядя нападавшему прямо в глаза, но в конце концов его тело сдается под неестественной силой, и клинок выскальзывает из его хватки, с громким стуком падая на пол. В пространстве между ними раздается звон, когда рука освобождает свою хватку и хватает его за горло, толкая назад, пока он не ударяется о дверь ближайшей кабинки с такой силой, что почти вытесняет весь воздух из легких — воздух, в котором он отчаянно нуждается, когда пальцы вокруг него сжимаются и поднимают его к двери, пока он едва может достать ногами до земли. Руки Земо обхватили металл в отчаянной попытке оторвать его, когда он начал задыхаться, но сила нападавшего была чем-то запредельным: сколько бы он ни тянул, сколько бы ни упирался, он не сдвинулся ни на дюйм. Холодные голубые глаза смотрят на него, немигающие и дикие, а хватка вокруг него затягивается еще сильнее. Земо мог слышать биение собственного сердца в ушах, громкий стук, заглушающий все вокруг. Он стиснул зубы, его губы сжались в рычание, когда он заставил себя смотреть на человека, который станет его убийцей, отказываясь отвести взгляд. Если он собирался убить его, то, черт возьми, он точно собирался смотреть ему в глаза, когда будет это делать. От недостатка кислорода в легких его зрение уже стало расплывчатым и расфокусированным, ноги начали уставать, он больше не совершал резких движений, но его дрожащая хватка на металлической руке осталась, даже если он больше не пытался ее оторвать. На мгновение Земо задумался о том, как новость о его смерти воспримет его семья. Заплачет ли его отец? Или он будет просто разочарован тем, что его сын был задушен незнакомцем за тысячи миль от дома? Увидит ли он снова свою мать, куда бы он ни отправился? Внезапно хватка вокруг него ослабла. «Интересно.» Земо едва не теряет сознание от внезапной возможности втянуть кислород обратно в легкие. Он сильно кашляет, когда его снова опускают вниз, хотя рука, уже не душившая его, все еще остается на его шее. Он смаргивает слезы, образовавшиеся в уголках его глаз, когда зрение медленно возвращается к нему. Нападавший наклонил голову, его взгляд теперь скорее любопытный, чем дикий. Земо быстро моргает, пытаясь понять, реально ли то, что он видит, или его уже убили и он застрял в странном лимбе, продолжая глубоко вдыхать, как бы желая сохранить как можно больше кислорода, пока рука на его шее снова не сжалась. Нападавший тихо хмыкает, продолжая разглядывать его со странным блеском в глазах. «Ты не такой, как другие», — говорит он. Его голос не такой глубокий, как ожидал Земо. Вместо этого он почти мягкий, и легкая тягучесть в нем говорила о незнакомом ему акценте. Определенно американский, но он не мог точно определить регион. Земо моргает в ответ на вопрос. Он не знает, ожидает ли мужчина ответа или это тоже было частью его внутреннего монолога. Однако ожидающий взгляд заставляет его открыть рот. «Ты сильнее меня. Ты бы поймал меня», — говорит он, прочищая горло, чтобы избавиться от жалкой хрипоты, которая въелась в его голос. «Мне… мне нужно было ранить тебя, чтобы выиграть время». Возможно, он и сам был безумен, говоря такую правду сумасшедшему. Но что-то подсказывало Земо, что быть честным и не показывать страха — это лучший способ остаться в живых, хотя бы еще немного. Если человек был готов слушать, что он говорит, то, возможно, его можно будет отвлечь достаточно надолго, чтобы Земо снова выхватил нож и попытался вонзить его ему в горло. Нападавший наблюдает за ним с открытым любопытством. Металлическая рука отходит от его шеи, оставляя кровавый след. Медленный выдох вырывается из губ Земо, инстинктивно чувствуя отсутствие давления, но в итоге он едва не задыхается, когда через секунду перед ним появляется еще один нож, такой же окровавленный, как и первый, и прижимается к его щеке. «Ты бы убил меня?» Вопрос был произнесен хриплым тоном, и если бы Земо не знал лучше, он бы подумал, что нападавший говорит с надеждой. Черт возьми, он знал, что так оно и есть, потому что его глаза опущены и ярки, поглощенные эмоцией, далекой от гнева, который он видел раньше, все еще холодной, но живой чем-то, что заставляет его кожу ползти. Поверхность ножа такая же холодная, как и металлическая рука мужчины, когда кончик ножа вонзается в его кожу, хотя давление остается достаточно легким, чтобы не пролить кровь. И все же гораздо страшнее внезапное ощущение теплой руки, которая берет его за подбородок и наклоняет лицо вверх, пачкая кожу чужой кровью. У Земо пересохло во рту, когда он наконец смог открыть его. «Если бы я мог, то да», — тихо говорит он, ужасаясь собственному признанию. Нападавший реагирует странно: его ресницы трепещут, а грудь вздымается в такт выдоху, как будто он замирает, чтобы услышать ответ. Земо не знает, что это значит; он боится узнать, что это значит, боится почувствовать, как лезвие вонзается в его кожу и высасывает кровь, но ему не приходится долго гадать, когда уголки глаз мужчины морщатся, выдавая улыбку, скрытую под маской. «Интересно», — снова говорит он. Земо ожидает от него подробностей, но он не говорит. Теплый большой палец проводит по челюсти Земо, размазывая по ней кровь, как будто человек хотел превратить его в картину, сделанную из смерти. Его одежда также была полностью уничтожена, теперь это полотно, изображающее расправу над его товарищами по учебе. В нос ударил сильный запах меди, от которого у него забурчало в животе, но еще более тошнотворным было присутствие самого человека, нависшего над ним, словно он хотел съесть его целиком. В горле Земо застывает вопрос, и он удивляется сам себе, когда находит в себе мужество произнести его вслух. «… Ты — это он, не так ли?» Он надеется, что мягкость его голоса выдает благоговение, а не страх. «Зимний солдат». Земо всегда держался выше суеверных верований, но он может поклясться, что воздух вокруг них становится холоднее при упоминании этого имени. Что-то меняется и в глазах мужчины, хотя Земо не совсем уверен, что ему привиделось стеклянное покрывало, накинутое на пронзительно-голубые радужки, потому что, как только он моргнул, оно исчезло. Он чувствует, как рука, лежащая на его челюсти, опускается ниже, возвращаясь к шее, поэтому Земо поспешно продолжает, надеясь зацепиться за что-нибудь, что вызовет интерес мужчины настолько, что позволит ему немного перевести дух. «Я слышал эти истории, когда приехал в эту страну, но не думал, что они правдивы», — говорит он, его голос слегка дрожит, когда кончики пальцев мужчины касаются его адамова яблока, как бы намечая лучшее место для его раздавливания. «Мне любопытно узнать, какие из них правдивы…» Мужчина хмыкает в ответ, хотя Земо не может сказать, было ли это искреннее любопытство или просто притворство. Его горло нервно дергается, когда два пальца прижимаются к точке пульса, ощущая под кожей учащенное биение. Затем давление усиливается, заставляя его наклонить голову. Голубые глаза пристально следят за ним, не отрываясь от его лица, словно он — лучшее произведение искусства, которое нужно ценить и хранить. От этой мысли его желудок перевернулся, что усилило тошноту. «Истории?» Эта фраза застала его врасплох, хотя скорее изменение в тоне мужчины, чем само слово. Теперь он звучал забавно и почти мечтательно, хотя Земо не мог не задаться вопросом, не был ли это просто подъем самолюбия убийцы, осознающего, что своими действиями он создал целую легенду. Если это повышало его шансы на выживание, он был более чем счастлив ухватиться за нее и подыграть. «Легенды искажаются людьми и дополняются их собственными убеждениями, так что я не знаю, какие из них правдивы», — начал он, подавляя вздох облегчения, когда рука, потянувшаяся к его горлу, вернулась обратно к челюсти. «Но я знал о вашей силе, а теперь я сам стал свидетелем этого. Я знаю… Я знаю жертв, то, как они умерли». При упоминании о жертвах нож начинает скользить вниз, проводя вдоль челюсти и оставляя за собой слабую белую линию, когда кожа грозила поддаться под острым краем. Он останавливается у горла, задерживаясь у главной артерии. Земо судорожно сглатывает, пытаясь заставить свой разум не поддаваться инстинктивной панике. «Я…», — продолжает он, почти гордясь тем, как слабо дрожит его голос. «Я знаю о символах, которые вы оставляете после себя». Мужчина выжидающе поднимает брови. Земо облизывает пересохшие губы и задыхается, когда теплый большой палец внезапно прижимается к его нижней губе, размазывая кровь, как тошнотворную имитацию помады. Его сердце грозит подскочить к горлу и задушить его заживо, но он заставляет себя продолжать. «Я изучил символы, которые они нашли в 70-х годах», — признается он. «Они означают человеческие жертвоприношения, не так ли?» Еще одно хмыканье, на этот раз более продолжительное. Земо воспринимает это как «да». Вкус крови распространяется с его губ в рот, и он снова нервно облизывает губы. На этот раз его язык касается большого пальца, все еще прижатого ко рту, и это действие заставляет глаза нападавшего снова странно затрепетать. Эта реакция внезапно порождает мысль, от которой щеки Земо вспыхивают от глубокой досады. Он не хочет слишком пристально рассматривать, откуда в нем могло взяться такое безумие и почему, и почему его разум немедленно ухватился за него, словно это был единственный план выживания, который у него мог быть — но, по правде говоря, какой у него был выбор? Земо делает глубокий, успокаивающий вдох и смотрит на мужчину со всей уверенностью, которую ему удалось раздобыть. «Можно утверждать…», — он делает паузу, чтобы прочистить горло. " — что в глазах оккультистов есть вещи более ценные, чем жизнь человека». Большая часть лица мужчины могла бы быть скрыта под маской — в то время как остальная часть была залита кровью — и все же интерес, который сразу же проявляют его глаза, почти ослепительно очевиден. Земо цепляется за него, как за жизнь, даже если его следующее высказывание заставляет его уши гореть от стыда. «Это правда, что вы не убиваете девственниц?» Он знает, что это признание может быть опасным, возможно, даже более самоубийственным, чем попытка схватить нож мужчины. Земо хорошо знал, насколько распространено было жертвоприношение девственниц на протяжении веков человечества, каким бы безумным ни было само это понятие, но существовали также верования и ритуалы, которые вместо этого поклонялись девственницам и ставили их в один ряд с другими. Однако с появлением легенды о Зимнем солдате жертвоприношение девственниц стало казаться просто очередным слухом, который раздули из мухи слона. По крайней мере, Земо молился, чтобы так оно и было. Ведь если он ошибался, то только что предрешил свою судьбу. Тихий смех, раздавшийся из-под маски, пронзил его дрожью по позвоночнику. Зимний Солдат наклоняет голову, в его глазах блестит странное веселье. «Остальные просто кричали о пощаде. Выживание — это роскошь, которую не многие могут себе позволить, а большинство даже не догадывается о том, что нужно торговаться», — говорит он, явно заинтригованный. «Но ты понимаешь». Земо заметил, что мужчина улыбается, и попытался изобразить свою собственную улыбку — хотя она определенно более неуверенная, чем у солдата. Тем не менее, это, кажется, еще больше заинтриговало мужчину. Нож, который лежал на горле Земо, исчезает и убирается в один из карманов солдата, на котором Земо не может остановить свой взгляд, даже если он изо всех сил старается его спрятать. Если бы он мог подойти достаточно близко… «Любопытно, этот ваш слух», — медленно говорит Солдат, внезапно наклоняясь ближе к нему. Его грудь прижимается к груди Земо, твердая и объемная, придавливая его своим весом к двери кабинки. Горло Земо грозит снова сомкнуться от страха, но он старается сохранить как можно более нейтральное выражение лица, когда встречает взгляд солдата и трепещет ресницами, как он надеется, соблазнительно. «Вы согласны?» — спрашивает он, не обращая внимания на стыд, который разгорается в его нутре от того, что он собирается предложить. «Это в обмен на мою жизнь?» Солдат снова хмыкает, похоже, обдумывая предложение. Рука вокруг его челюсти внезапно напрягается, сильнее прижимая его к двери. Впиваясь пальцами в мягкое мясо щек, солдат бросает на него пустой взгляд, который уже сам по себе является достаточной угрозой, но низкая тональность его голоса вбивает предупреждение глубоко в сердце Земо. «Это было бы очень удобно, не так ли?» — пробормотал он. Земо судорожно сглатывает при этом обвинении и молится, чтобы Солдат не воспринял это как подсознательный знак вины. «Откуда мне знать, что ты правдив в своем обмене?» «И откуда мне знать, что ты не убьешь меня в любом случае?» Земо стреляет в ответ, прежде чем он успевает остановить себя. К его счастью, Солдат только выглядит довольным его обвинением, если судить по прищуру его глаз. «Я полагаю, мы просто должны доверять друг другу, не так ли?» Солдат смеется, наконец отпустив щеки Земо. Земо поднял бы руку, чтобы потереть боль, которую оставил после себя захват, если бы осмелился пошевелиться. «Умный мальчик», — размышляет солдат, и внезапное мурлыканье его голоса высушивает всю влагу изо рта Земо. На что, черт возьми, он только что подписался? Тяжесть на его груди исчезает, когда Солдат наклоняется к нему, оставляя между ними расстояние в полруки. Сначала Земо просто стоит на месте, не зная, как поступить, не зная, согласился ли этот человек на его условия, потому что он лишь выжидательно смотрит на него, слегка наклонив голову и опасно потемнев глазами, но потом его взгляд переходит на раковины в другом конце комнаты, и Земо понимает, что от него ждут молчаливого приказа. Никогда еще его ноги не чувствовали такой тяжести, когда он делал первый шаг. Он все еще наполовину ожидает, что Солдат в любой момент бросится на него, но тот просто молча следует за ним, его руки лениво покачиваются по бокам. Земо не поддается на эту расслабленную позу, потому что знает, что Солдат сможет схватить его быстрее, чем он успеет моргнуть, поэтому он не сводит с него глаз и идет спиной вперед к раковине, пока ее край не упирается ему в спину. Солдат сразу же проскальзывает в его пространство, зажав его между своими руками и расположив свое тело между ног Земо. Неуверенность присоединяется к страху, когда он смотрит на солдата, чувствуя, что его щеки уже пылают от унизительного тепла. Несмотря на то, что одиночество породило в нем фантазии, в которых он никогда не осмелился бы признаться, он на самом деле не знал, как к этому приступить. Большинство порнофильмов, которые он смотрел, были в лучшем случае неудовлетворительными, с фальшивыми стонами и позами, которые выглядели далеко не комфортными, и самое большее, чего он добивался с другим человеком, это несколько поцелуев и ощупывание поверх одежды, но это? Это было безумием. Настолько, что ему почти хотелось смеяться. В конце концов, страх смерти пересилил стыд, Земо прочистил горло и посмотрел на солдата. «Что…», — говорит он. Боже, он даже звучал жалко. «Что ты хочешь, чтобы я сделал?» Солдат принимает его бронь с забавным хмыканьем. «Повернись». Земо осторожно кивает, сдвигаясь в объятиях солдата и прислоняясь к поверхности рядом с раковиной. По крайней мере, так ему не придется смотреть человеку в глаза, когда он будет требовать то, что считает своим. Рука легла ему на бедро, заставив его чуть не подпрыгнуть. «Сними их». Земо не знает, то ли стыд пересиливает страх, то ли они оба создают одинаково тяжелый ком в горле, но что бы это ни было, он почти задыхается от приказа. Его воля к выживанию не позволяет ему ослушаться, поэтому он дрожащей рукой тянется к поясу и расстегивает штаны, пока они не падают на лодыжки, обнажая кожу от прохладного ночного воздуха. Его нижнее белье вскоре присоединяется к этой куче, заставляя его со стыдом прижаться горящим лицом к старой деревянной поверхности. Он не успевает подавить вырвавшийся изо рта вздох, как теплая рука обхватывает его щеки и раздвигает их. Он чувствует, как полузасохшая кровь прилипает к его коже, и от осознания этого у него едва не начинается рвота. Солдат снова мурлычет, мягкое мурлыканье, от которого по позвоночнику Земо пробегает дрожь. «Ну разве ты не милашка?» — хвалит он. «Но как, по-твоему, я смогу принять твое подношение без всяких препятствий?» О. Верно. Если это возможно, лицо Земо становится еще краснее от осознания. «Я…» начал он, голос напрягся. «Я не думал так далеко». Солдат просто смеется. Тяжелая рука гладит его по пояснице — тошнотворная попытка успокоить. Ужас снова начинает снедать его, потому что даже при отсутствии опыта в сексе Земо знал, что отсутствие смазки сделает этот акт невероятно болезненным для него. С другой стороны, если бы другим вариантом была смерть, он бы просто смирился с этим, но эта мысль все равно заставляет его скрипеть зубами, так как в уголках его глаз начинают появляться слезы, как бы он ни старался их сдержать. Затем перед ним что-то кладут. Земо моргает от удивления, которое затем переходит в шок, когда он видит знакомую маску, теперь уже не там, где она должна была быть. Значит ли это… Он вскакивает, когда вес солдата наваливается на его спину, а горячий рот прижимается к его уху. «Если ты повернешься…», — шепчет он, его голос теперь звучит гораздо отчетливее без маски. «Я вырву тебе глаза». Земо рывком кивает, не веря, что может говорить. Прижатый к нему вес исчезает так же быстро, как и появился, когда Солдат перемещается за ним. Обе руки скользят по его ягодицам, сжимая и раздвигая их, когда что-то с тихим стуком падает на пол. Горячее дыхание проникает туда, где его никто не касался, и шок, проходящий через всю его сущность, когда к ней присоединяется влажный язык, не поддается описанию. «А…» Земо закрывает рот рукой, но стон, вырвавшийся у него, все еще раздается по комнате, слишком громкий для его собственных ушей. Он скорее чувствует, чем слышит ответную усмешку солдата, когда тот лижет его, его теплый язык ласкает его вход и дразнит тугой ободок, который пульсирует под стимуляцией. Должно быть, мужчина прячет щетину под маской, потому что что-то грубое касается его чувствительной кожи, вызывая легкое жжение, которое только усиливает унизительное тепло, от которого его тело сводит. Никогда в жизни он не представлял, что кто-то может совершить над ним такое действие. Грудь Земо тяжело ударяется о раковину, когда его рот открывается еще шире, а язык, такой горячий и сильный, прижимается к нему и проникает в него, проникая в него с неожиданной нежностью, от которой у него дрожат ноги в попытке удержаться в вертикальном положении. Солдат издает в ответ низкий звук, такой голодный и почти гортанный, что у Земо закладывает уши, а желудок сводит от отвращения, но позорная дрожь, которая пробегает по нему сразу после этого, пугает его возможностью того, что это было что-то другое. Что с ним было не так? Он пытается молчать, но с каждым движением грешного языка это становится все труднее, а затем и невозможно, когда одна из рук солдата пробирается вокруг него, чтобы обхватить его член, заставляя его вскрикнуть и выгнуть бедра так, что он хочет сказать себе, что это для того, чтобы уйти от прикосновения, а не для того, чтобы сопротивляться языку, все еще находящемуся внутри него. Какой бы ни была правда, она исчезает под шоком от осознания того, что его член полностью твердый и ноющий в руке солдата. Когда он… Почему… Солдат снова смеется над ним, его глубокий гул посылает шокирующее удовольствие в самую сердцевину его тела. Его член течет против грубой руки вокруг него, окрашивая пальцы солдата в мягкий слой его возбуждения. Горячий рот отстраняется от него, издавая тихий вой из задней стенки горла быстрее, чем он может заглушить его. «Чувствительный маленький ягненок», — мурлычет Солдат. Его голос теперь более придыхательный, в нем слышится возбуждение и, возможно, самодовольство, когда он удерживает его на месте и прижимает насмешливый поцелуй к его ноющему отверстию. Затем поцелуй снова превращается в язык, возвращаясь к тугому, горячему жару под таким углом, что у Земо подгибаются пальцы ног в ботинках, а его бедра болят от желания оттолкнуться, приглашая его глубже по собственному желанию. Возможно, рот этого мужчины был ядом, чем-то, что просочилось сквозь его кожу и заставило его попасть под его чары, потому что удовольствие быстро становится непреодолимым, переходящим даже через страх, ужас и стыд, который почти заставляет его задыхаться. Этот рот, жаждущий и обжигающий, пожирает его со свирепостью животного и в то же время с точностью безумца, находя все точки внутри него, которые заставляют его кричать и всхлипывать, прижимаясь к ладони, закрывающей его рот, его дыхание теперь происходит так же быстро, как раньше, когда он думал, что стоит перед лицом смерти. Рука вокруг его члена поглаживает его вхолостую, пока основное внимание остается на его отверстии, но прикосновения все еще сводят с ума, невыносимы, особенно когда большой палец, который так сладко поглаживал его челюсть, теперь уделяет такое же внимание вытекающему кончику, кружась вокруг него, пока Земо не почувствует, что может задохнуться от удовольствия. Его живот сжимается слишком быстро, слишком скоро, и он ничего не может с этим поделать, потому что Солдат либо не замечает, либо ему все равно, так как он продолжает лизать, гладить и покусывать, пока все тело Земо не начинает дрожать и сжиматься, а его стоны становятся все более влажными и громкими в ответ на его руку. Когда большой палец присоединяется к языку и проникает внутрь, пробивая отверстие, Земо кончает с гортанным звуком, яростно упираясь в руку, окружающую его, и окрашивает руку солдата в белый цвет, покрывая кровью, которая уже покрыла ее. Рука вокруг него замирает, и рот тоже. Руки Земо скручиваются в кулаки, и он упирается лбом в раковину, пораженный собственным телом и разумом. Он все еще задыхается, словно в комнате закончился весь кислород, когда пальцы, обхватившие его член, отступают и скользят между его щек, прижимаясь к отверстию, которое пожирал злой язык. Его бедра подрагивают от перевозбуждения, когда пальцы, покрытые его собственной спермой, начинают тереться о него, распространяя жидкость по всему телу, но металлическая рука быстро хватает его за бедро, чтобы удержать на месте. «Ах», — выдохнул Солдат. Земо почувствовал его дыхание на своих ягодицах, так что он, должно быть, все еще стоял на коленях на полу. «Я вижу, ты не лгал, маленький ягненок». Если бы угроза ножа не впилась в череп Земо, он бы проклял этого человека за его шутку. От стыда и волнения его лицо пылало, и этот огонь только удвоился, когда в него проник один палец, блестящий от крови и спермы. Из него вырывается резкий стон, и если бы не смертельная хватка на его талии, он бы подпрыгнул от внезапного ощущения; это слишком много, слишком быстро, но его ноги раздвигаются все дальше, как будто у них есть своя собственная воля, они идут так далеко, как позволяют штаны вокруг его лодыжек, и подчиняются, несмотря на то, что его разум пытается сказать ему. «Хорошо», — продолжает солдат, хваля его. «Я не люблю лжецов». Земо отвечает лишь невнятным стоном, когда палец внутри него поворачивается, расширяя пространство для чего-то большего. Через мгновение после этого вес солдата возвращается на его спину, плотно прижимая его к раковине, когда к первому пальцу присоединяется еще один, принося с собой мимолетную вспышку боли. Плотно прижавшись щекой к стойке, Земо смаргивает слезы, грозящие вот-вот образоваться, и подавляет более громкий стон, когда горячий рот внезапно смыкается на его затылке, целуя, кусая и посасывая, пока он не чувствует, как его кожа становится пурпурной. Как бы ни было ему страшно слышать дыхание солдата так близко от своих ушей, его рот — это отвлекающий маневр, который приносит ему облегчение от боли при растяжении. Быстрее, чем он успевает осознать, пальцы внутри него поворачиваются и проникают все удобнее, пока его мышцы поддаются проникновению, принося ему только смертельное удовольствие, о котором Земо молится, чтобы он его не почувствовал, но его член уже оживает, отвратительно желая оказаться между ног. Он хочет чувствовать себя больным, но все, что ему позволено, — это возбуждение и безумный жар, который угрожает затуманить его зрение и сжечь все рациональные мысли, о которых кричит его мозг. Он даже не осознает, насколько громко он говорит, пока Солдат не хихикает у него над ухом, и этот злой язык щелкает по нему, вызывая прилив нового жара. «Какое красивое предложение ты делаешь», — говорит он ему, в его голосе звучит неподдельное благоговение. «Такое яростное и в то же время такое желанное». Еще один поцелуй прижимается к его затылку, пылкий и быстрый, как будто это было самостоятельное подношение. Третий палец проникает в него, заставляя его спину выгнуться со сдавленным стоном. Боль сильнее, но и удовольствие тоже, ноги дрожат от их сочетания так, что он мог бы выгнуться, если бы не сильное тело, удерживающее его на месте. «Страх на тебе восхитителен, неотразим, как и тьма, которая хочет выйти на свет», — продолжает солдат, его собственное дыхание сбивается от явного возбуждения. «Я вижу это в тебе, я чувствую это в тебе, весь гнев, боль и желание. Ты заставляешь меня хотеть съесть тебя целиком». Острые зубы впиваются в его шею, но все, что сжимает живот Земо, это похоть, а не страх, который он должен был чувствовать, особенно после такого признания. Пальцы внутри него учащаются, толкаясь и раздвигая, пока его член снова не просачивается между ног, создавая беспорядок на полу под ними. Земо издает болезненный звук, когда чувствует приближение очередного оргазма. Надвигающаяся сила оргазма наконец-то дает о себе знать, когда пальцы солдата прижимаются к его простате, твердые и неумолимые, пока он не выплескивает очередную порцию и не портит старые полы еще больше. Вторая кульминация оставляет его почти без костей. Во рту пересохло и привкус железа, он упирается щекой в стойку и отчаянно пытается набрать воздух в легкие. Он лишь смутно осознает, что Солдат тянется к его маске, пока он лежит там, неподвижный и болезненный, его отверстие пульсирует вокруг пальцев, которые еще не отошли от него. Он не должен был чувствовать себя таким пустым, когда они уходят, но его отверстие сжимается, не имея ничего, чтобы заполнить его, как будто оно жаждет быть востребованным чем-то большим. Мягкий щелчок, когда маска возвращается на свое место, раздается за мгновение до того, как Солдат снова заговорил. «Повернись, ягненок». Слишком измученный, чтобы даже указать, что у него есть имя, Земо осторожно поднимается и поворачивается лицом к солдату, хотя его колени грозят подкоситься при этом движении. И все же каким-то образом вся усталость испаряется из его костей в одно мгновение, когда он видит нож в руке солдата, застывший всего в нескольких дюймах от его собственного тела. Страх охватывает его, и он инстинктивно пытается отползти в сторону, но не успевает далеко уйти, пока кончик лезвия не упирается ему в челюсть, заставляя застыть на месте. «Не двигайся». Приказ бесполезен, потому что Земо не смеет даже дышать. Лезвие обводит его адамово яблоко, покачиваясь, пока он сглатывает, а затем скользит ниже, пока острый край не упирается в воротник рубашки. Шов за швом рвется, когда Солдат проводит нож по запятнанной кровью ткани, каким-то образом делая это так, что кожа Земо не получает никаких повреждений. Звук, который издает солдат, любуясь обнаженным телом, превосходит экстаз. «Да», — пробормотал он, протягивая руку, чтобы провести по дрожащему животу Земо. «Этого будет достаточно». Земо наполовину ожидает, что нож вонзится в него и выпотрошит его там, где он стоял, но вместо этого Солдат поднимает нож к своей руке и проводит им по ладони. Кровь вытекает, теплая и густая, когда солдат проводит рукой по обнаженной коже Земо и прижимает ее к его быстро бьющемуся сердцу. Земо смотрит на него, широко раскрыв глаза и приоткрыв рот, когда пальцы солдата начинают скользить по его коже, сливая линии в формы и символы, до жути знакомые, но которые Земо не может определить. О. Его шок, который, должно быть, был очень заметен на его лице, кажется, забавляет Солдата. «Жертвоприношение требует крови», — говорит он. «Неважно, чья. Хотя…» Его слова становятся медленнее, глубже, когда его окровавленная рука поднимается, чтобы схватить челюсть Земо. Его глаза смотрят на него, темные от возбуждения — одновременно завораживающие и пугающие, от которых невозможно отвести взгляд, даже если бы он попытался. Легкий прищур говорит об улыбке, о которой Земо не может сейчас не задуматься, были ли его зубы такими же острыми, как на ощупь, или его губы все еще красные от удовольствия. «Ты бы истекал кровью так красиво». Это признание, выдохнутое как секрет, который мужчина больше не хочет хранить, возвращает взгляд Земо к ножу, снова ожидая почувствовать, как он погружается в его плоть — но вместо этого он исчезает из виду, возвращаясь в щели странной одежды солдата, когда сильные руки снова обхватывают его талию, приближая его к краю раковины. План украсть нож солдата для себя и с его помощью отрезать ему яремную вену снова пытается заявить о себе, но ощущение эрекции, прижимающейся к его телу, отвлекает его и возвращает изнуряющий жар, когда горло Земо закрывается от шока, но недостаточно быстро, чтобы сдержать тихий стон от внезапного ощущения. Его глаза опускаются ниже, чтобы увидеть выпуклость, которая, как он чувствовал, пульсировала даже сквозь материал одежды мужчины, и он сглатывает при виде этого зрелища, жар на его щеках, который едва утих, теперь разгорается в десять раз. Он уже мог сказать, что солдат большой, и его предположение подтвердилось, когда мужчина освободился от ремня и спустил штаны настолько, что освободил свой член. Он покраснел и покрылся слоем возбуждения, сочащегося из кончика, когда он приник к отверстию Земо и раздвинул его ноги, чтобы освободить себе место. Когда штаны вокруг лодыжек Земо мешают ему достичь желаемой позиции, Солдат поднимает ногу, пока она не выскальзывает из одежды, заставляя ее свисать с одной конечности. Отверстие Земо пульсирует и пульсирует от давления толстой головки члена, как бы умоляя его войти. Это не просто унизительно, это безумие, которое наполняет его отвращением и ненавистью, больше к себе, чем к человеку, который заставил его оказаться в таком положении. Его глаза горят, слезы, которые он отказывался проливать раньше, угрожают вернуться, когда Солдат проводит по его лицу, ужасающе нежно, оставляя отпечаток его собственной крови. «Твое тело жаждет наполниться… Интересно, а твоя душа жаждет того же?» Земо не успевает даже полностью осознать вопрос, как Солдат внезапно толкается в него. Его рот открывается для резкого вопля, когда боль захлестывает его, а за ней и возбуждение, которого он хотел бы не чувствовать с самого начала. Член солдата погружается в него, как паразит в поисках нового хозяина, быстро и сильно, заполняя каждый сантиметр, пока между ними не остается свободного пространства. Он чувствует себя настолько полным, что ему кажется, что он может умереть — как будто член солдата, а не его клинок, наконец, убьет его. Все тело Земо содрогается от резких вздохов и болезненных стонов, когда он инстинктивно тянется к груди солдата. Его пальцы обвиваются вокруг его одежды; сначала это была тщетная попытка оттолкнуть его, но потом она превратилась в попытку удержаться, когда мужчина начал входить в него, почти не давая ему времени на адаптацию. Жестокий смех солдата едва достигает его ушей, даже когда он наклоняет свое лицо к уху Земо. Если бы не маска, его губы прикоснулись бы к его коже, когда он говорит. «Твоя душа жаждет быть покоренной, поглощенной чем-то большим, так же сильно, как и твое тело?» Вызванная болью лихорадка накрывает разум Земо, затуманивая его зрение. Или, возможно, это слезы, которые наконец-то прорвались наружу и теперь свободно текут по его горящим щекам. Слова оставляют в его мозгу клубок, который он не может распутать, и они продолжают звучать в его голове, пока Солдат продолжает насиловать его. От мощных толчков солдата у него болят бедра, каждый из них вытесняет весь воздух из легких, и он едва может сделать вдох. И все же каким-то образом, даже при нехватке воздуха, он не может заставить себя замолчать. Кажется, Солдат дорожит каждым издаваемым им звуком; при каждом его вздохе ресницы Солдата нежно трепетали в ответ, словно каждый из них был самым прекрасным из звуковых дорожек, какие только может предложить этот мир. Звук удовольствия тоже покидает его, глубокий стон, который заставляет отверстие Земо сжиматься вокруг его члена с чем-то, что по ощущениям смертельно близко к шокирующей похоти. «Это наполняет тебя эйфорией, когда ты наконец получаешь то, что хочешь?» Этот вопрос имеет еще меньше смысла, чем предыдущий. Земо моргает, чувствуя, как рука скользит по его животу, размазывая кровь и пот, которые теперь покрывали его тело, но все еще следуя линиям, которые Солдат оставил там раньше. Голубые глаза, теперь почти полностью поглощенные его расширенными зрачками, смотрят на него с пронзительной силой. «Знакомо, не правда ли?». Земо смотрит вниз на свое тело, рассматривая холст, в который он превратился. Жуткая знакомость снова проникает в его сознание, но мозг не в состоянии установить связь, когда его глаза так быстро отвлекаются на член, погрузившийся в него, зацикливаясь на этом зрелище, словно околдованный им. Почувствует ли он его в животе, если приложит к нему руку? Эта мысль вызывает у него отвращение — но еще большее желание узнать ответ. Но ни на то, ни на другое у него нет времени, потому что следующие слова солдата пронзили его так глубоко, как никогда не мог пронзить нож. «Это та же метка, которую ты вырезал на пирсе». Земо замер, его сердце почти остановилось. Что? Но… разве он…? Он пытается вспомнить это — спокойное озеро и ощущение ножа в руке, наблюдая, как от старого дерева отлетают щепки. Он даже не думал, как он мог… Особенно грубый толчок отрывает его от мыслей. Стон, вырвавшийся у него, резкий и отвратительно безболезненный, когда его рука обхватывает сильные плечи, за которые больше не за что ухватиться. Это приближает его лицо к лицу солдата, и даже с маской, разделяющей их, это кажется ужасающе интимным. Глаза Солдата полностью расцветают опасностью и весельем, придавая почти юношеское ощущение существу, которое одновременно кажется таким древним. «Ты хотела, чтобы я пришел», — выдыхает Солдат, мурлыча, когда темп его бедер ускоряется до почти агонизирующего. «Ты хотел, чтобы я убил их. Не так ли, Гельмут?» Дважды уже сердце Земо грозило отказать, но услышать свое имя из дьявольских уст — это отрезвляет сильнее, чем любая боль. «Ч-что», — заикается он, его дыхание сбивается так сильно, что он сомневается, смог ли солдат разобрать его слова. «Как… как ты…» Миллион вопросов заполняют его череп, каждый из них параноидальнее другого. Откуда этот человек знает его имя, ведь до сегодняшнего вечера Земо даже не подозревал о его существовании? Как он мог говорить так, словно мог заглянуть в самую его душу и выудить оттуда всю грязь, которую он похоронил глубоко внутри себя до такой степени, что и сам не знал о ее существовании. Как он мог вырезать символ, который Зимний Солдат хранил в своем сердце, даже не осознавая, что сделал это? Как мог Солдат утверждать, что он хотел этого? Как он мог… Солдат не дает ему ответа. Его ответ гораздо более греховен: его хватают за талию двумя руками, металлической и плотской, и держат до тех пор, пока он не почувствует на себе отпечаток пальцев мужчины. Фигуры, нарисованные кровью, внезапно становятся тяжелее на его коже, как будто они слились с чем-то другим. Странное жжение лижет следы, тело дрожит от ощущения, которому он не может дать названия. Пальцы на ногах подгибаются, а рот разевается от звука, который, похоже, принадлежит не ему. Словно по заклинанию, боль от проникновения начинает утихать, исчезая под странным жжением, которое поселилось на его коже, и превращаясь в удовольствие, шокирующее своей интенсивностью. Его отверстие болит и пульсирует, умоляя о большем, быстрее, сильнее, так как член солдата теперь погружается в него под углом, который с опасной точностью облизывает его простату. Стон, который вырывается у него, ужасающе желанный и громкий, но еще более пугающим является осознание того, что за наслаждением не следует никакого чувства вины. Выдох солдата говорит о возбуждении и похоти, которые отражают огонь в его нутре, и стон, который следует за ним, захватывает дух. «Я так долго наблюдал за тобой», — шепчет ему Солдат, и его лоб сталкивается с его собственным. «Так долго я наблюдал, как в тебе нарастает боль». Какое бы заклинание на него ни наложили, он не чувствует страха, даже когда металлическая рука возвращается к его горлу и сжимает его. Теперь нехватка воздуха словно бензин для огня внутри него, разжигая его до такой степени, что Земо кажется, будто он вырвется из него и сожжет его заживо. Его глаза закрываются, и он вынужден наклонить голову, так как холодный металл впивается в кожу и мешает ему сделать вдох. «Страх, который почти поглотил тебя, как бы восхитительно это ни было наблюдать, был не ради твоих одноклассников или даже ради твоей собственной жизни», — слова солдата теперь вырываются быстрее, как будто он не может контролировать ликование и похоть, которые заставляет его испытывать Евангелие. «Нет, это было ради удовольствия, которое ты испытал, когда понял, что твое желание исполнилось. Наслаждение, которое ты не хотел испытывать, но которое наполнило тебя удовлетворением, какого ты не испытывал уже много лет». В глазах Земо больше не было слез, но слова все равно вырвали из его рта жалкий всхлип. Он хочет все отрицать, но рука, обхватившая его горло, не дает ему произнести ни слова. Его член пульсирует между ног, когда на него накатывает первая волна головокружения, вызванная недостатком кислорода, не обращая внимания на суматоху и конфликты, с которыми борется его разум. Давление в его нутре нарастало почти до мучений; его член плакал от возбуждения и жаждал новой разрядки, даже когда его совесть — или то, что от нее осталось — умоляла прекратить все это. И все же, часть его самого никогда не хотела, чтобы это прекратилось. Часть его не могла не желать, чтобы рука, обхватившая его горло, сжимала его до тех пор, пока он не перестанет двигаться. Эта мысль почти довела его до кульминации, и в то же время он понял, что смерть — это то, что он заслужил. Голос солдата звучит одновременно и далеко, и слишком близко, дышащий и завораживающий, заманивая его в самые темные уголки сознания и приказывая открыть люки, которые он так долго держал запертыми. Мозолистые пальцы впиваются в его бедра, словно хотят погрузиться в его кожу и добраться до самой сердцевины, и Земо дрожит от проявления такого хищного голода. «Прими это», — бормочет Солдат. Каждое слово подчеркивается более грубым толчком его бедер, пока Земо не почувствовал, как его член пульсирует внутри него с такой же сильной потребностью в освобождении, как и его собственная, и мысль о том, что его семя будет востребовано, почти заставляет Земо умолять об этом, если бы не рука, сжимавшая его на грани потери сознания. «Прими тьму, которая хочет стать светом. Поклоняйся ей. Поклоняйся мне». От голоса солдата, проникающего в его череп, тело Земо обмякло, и оргазм накатил с силой обрушившегося на него здания. Чистая эйфория заполняет его; его чувства ослепляются от интенсивности наслаждения, а затем от ощущения горячего потока кончи, заполняющего его до такой степени, что ему кажется, что он переполнит его внутренности. Его легкие кричат ему, чтобы он сделал вдох, но все, что он может сделать, это издать беззвучный крик, когда он проводит себя между их соединенными телами, добавляя слой своего семени поверх символа из крови, который теперь выжжен в его плоти. Его сердце громко стучит в ушах, заглушая все остальное, кроме голоса Солдата, который теперь звучит как будто из его собственной головы, как новое сознание, рожденное, чтобы преобладать над его собственным. Присоединяйся ко мне, говорит он ему. Поклоняйся мне. Снова и снова, снова и снова, пока Земо не перестал различать слова, пока они не превратились в белый шум, который остался за пределами его понимания. И тогда… Дышите. Внезапно воздух снова поступает в его легкие, заставляя его яростно кашлять. Голова кружится, желудок грозит перевернуться, и когда он пытается открыть глаза, то видит перед собой лишь размытые очертания, темные и грозные, как чудовища из его кошмаров. Крепкие руки поднимаются и обнимают его лицо с ужасающей нежностью, успокаивая боль внутри него, о которой он даже не подозревал. «Мой план состоял в том, чтобы насладиться тобой», — говорит ему голос Солдата. Земо не уверен, исходит ли звук из его головы или этот человек действительно говорил, но его слова звучат странно отчетливо. «Одна твоя душа могла бы кормить меня годами, если бы я оставил тебя напоследок». Что-то гладит его по щеке, это движение одновременно успокаивает и вызывает тошноту. «Ты был бы идеальным жертвенным агнцем». Теплые губы вдруг прикоснулись к дорожкам, оставленным слезами, нежно и медленно, как поцелуй любовника. Что-то внутри него пульсирует от потребности, и с губ срывается слабый звук, прежде чем их накрывает что-то сладкое и горячее, погружаясь внутрь, словно желая поглотить его заживо. Земо позволяет этому, его сознание едва удерживается в настоящем, когда вкус кого-то другого наполняет его рот и заставляет его глаза закатиться обратно в череп со слабым звуком поражения, когда и его тело, и разум, наконец, подчиняются судьбе, которой его мучили. Когда тепло, покрывающее его рот, отступает, Земо чувствует, что оно, возможно, забрало с собой его душу. «Но теперь… я хочу оставить тебя себе». Как такое признание может звучать как теплое одеяло утешения? Эта тошнотворная мысль — последняя перед тем, как тьма окончательно накрывает его и затягивает в свои манящие объятия.

— - — - — - — - — - — - — " — Мы ведем прямой репортаж с ужасной трагедии, унесшей жизни пятнадцати учеников и трех учителей в кемпинге Rocky Road, расположенном в штате Луизиана, примерно в 8 часов вечера сегодня вечером. Один из учителей, чудом выживший после нападения, позвонил в местное отделение полиции через несколько минут после начала бойни, но, к сожалению, из-за расположения кемпинга подозреваемому удалось скрыться до прибытия полиции. Один из студентов, Хельмут Земо, был объявлен пропавшим без вести, и власти никак не прокомментировали, считается ли он погибшим или подозреваемым в совершении преступления. Мы запечатлели спор между выжившим учителем и одним из шерифов на месте происшествия. Зрителям рекомендуется соблюдать осторожность: «Почему вы его не ищете?». «Успокойтесь, мистер Уилсон…» «Не говорите мне успокоиться! Почему вы его не ищете?» «Мы делаем все возможное, чтобы подозреваемый был пойман…» «А как же ребенок? Он где-то там, возможно, напуган до смерти. Почему вы не направили никаких подразделений, чтобы разведать местность? Он умный, он попытается задержать того, кто его забрал». «Мистер Уилсон…» «Я видел его! Я видел, как парень выносил его из ванной! Он все еще жив. Так почему вы не пытаетесь его найти?» «Мистер Уилсон, достаточно. Если подозреваемый забрал мальчика с собой, мы оба знаем, что это значит». «Что, блядь, значит, мы знаем, что это значит? Если бы парень хотел его убить, он бы сделал это там и тогда. Он все еще жив, я знаю это. Ты не знаешь этого парня так, как я, он живучий, он сильный, он…» «Нет причин давать ложную надежду родителям мальчика или кому-либо еще, мистер Уилсон. Это касается и вас. Пусть медики отвезут вас в больницу, ваши травмы могут быть хуже, чем кажутся». «Вы сейчас серьезно? Я в порядке, и мне все равно, вам, ребята, нужно… эй, я с вами разговариваю, тащите свою задницу обратно, или я сам пойду его искать». «Мистер Уилсон, это правда, что подозреваемый забрал с собой одного из студентов?» «Уберите эту гребаную камеру от моего лица». [СТАТИСТИКА] Местный департамент полиции призывает людей оставаться бдительными, поскольку они делают все возможное, чтобы попытаться найти подозреваемого. Опасения общественности по поводу сходства с печально известной резней «Зимнего солдата», потрясшей весь штат в 70-х годах, были быстро опровергнуты ведущим следователем Гэри Смитом со следующим заявлением: «…