Ты просто вырос, Слепой

      Переломные моменты случаются в нашей жизни часто. Иногда мы осознаём этот «перелом», иногда осознаём, но не сразу, иногда не осознаём вообще, оставляя такое правило за окружающими нас.       Да, возможно, Помпей был излишне самоуверен в последнее время, возможно статус вожака не позволил ему мыслить ясно, хотя по логике вещей должно было быть наоборот, но… то, что было уготовано ему всё равно не считалось мною справедливым.       Услышав мои суждения о гуманности, Табаки со снисходительным лицом произнёс, что «это в тебе твердит сорняк Наружности, дорогуша!». Что ж, может итак. Но убедить меня пока в таком уж сильном вреде моих суждений никто не смог. Своё положение в Доме я потерять не боялась, поскольку рядом были те, кто допускал «инакомыслие», так скажем. И, да, это было тем странно, что зеленоглазый высокий парень, чьим благоволением я беззастенчиво пользовалась, сам укреплял фундамент общей модели поведения, при которой разговоры о Наружности и убеждения родом оттуда были под строгим «табу».       Но на эту странность в чужом поведении я давно закрыла глаза, молча принимая чужое ходатайство за себя, когда дело доходило до нарушения некоторых общепринятых правил…       Как уже было сказано, в неправильности моих суждений, основанных на принципах и устоях Наружности, меня убедить никому не удалось. Да просто потому что наплыва желающих не наблюдалось. Это был тот почти уникальный случай, когда правило «в чужой монастырь со своим уставом не ходят» запомнили практически все.       Даже удивительно, честно говоря.       Я всегда была очень дотошной, и докапывалась до сути и правды всеми возможными способами. Сдавала кое-где позиции, не желая совсем уж расшатывать устои, но когда дело доходило до такого…       От него опять исходила смесь самых разных запахов.       Когда подошла ближе, то увидела, что и одежда его — великоватые джинсы с огромными дырами на коленях и мохнатый свитер на голое тело — были в таком же плачевном состоянии, как обычно.       Решив не начинать разговор прямо с первой секунды встречи, молча и умело «отбуксировала» Вожака к раковине, ухватив его за локоть. Открыла кран.       Слепой умывался долго, но не тщательно. Конечно, я понимала, что ему почти приятны ароматы трав и даже земли и грязи, но глядя на то, насколько неохотно он смывает всё это безобразие со своего лица, и даже не думает прополоскать ротовую полость, вздохнула, сама намылила руки… и используя полотенце как подобие мочалки, оттёрла ему физиономию. Чувствуя скованность в его позе, усилием воли заставила себя не улыбаться злорадно — ощутит же…       Швырнув безнадёжно перепачканное полотенце, развернулась на сто восемдесят, но далеко не ушла, остановленная бесстрастным вопросом: — Зачем?       Вообще, вариаций предполагаемого потаённого значения этой полувопросительной фразы было до головокружения много, но решив, что это самый удачный момент, чтобы истолковать это в пользу своего дела, отозвалась осторожно: — Хотела поговорить. С тобой…       На лице Слепого не отразилось сначала ни одной эмоции, но потом он полуулыбнулся — мимолётно, но всё же, — и в этом проявлении мимики был явный, чуть насмешливый подтекст.       По традиции не дождавшись продолжения диалога, я на выдохе произнесла: — Скажи мне, что не собрался этого делать, скажи!.. — мой и без того подрагивающий от волнения голос — сейчас сделался каким-то надтреснутым. Наполненным просительными нотками.       Ни один мускул не дрогнул на лице оборотня Леса, но его руки сжались в кулаки, словно он не знал, куда их девать. Или же, собирался нанести удар… О втором раскладе думать не хотелось. — Не могу.       Чувство лёгкой желчи, и вместе с тем, невыносимой злости, окатило меня словно чайник, полный кипятка: щёки вспыхнули, ногти впились в кожу ладоней, спина выпрямилась. — Как раз-таки ты — можешь всё. Но не считаешь это для себя важным, — цежу сквозь зубы. — Ему здесь нет места, — самая длинная фраза за весь разговор, но у меня не получается удивиться столь длинному, для Бледнолицего, объяснению. — Пусть он и самоуверен, путь забылся, — но ведь никто в этом Доме не выше покаяния! Разве в грубой силе превосходство? Разве этот пример ты хочешь подать?!.. — почти забывшись, оказываюсь к Вожаку непозволительно близко, едва ли не вздумав пальцем ему в грудь начать тыкать. — Он не усвоит. … такой урок.       Кривая ухмылка раздражения мелькает на моих губах: — Да?.. А что ж ты тогда и меня не проучишь? Если он не усвоит, то я — тем более.       Слепец передёргивает плечом, не двигаясь при этом больше ни на миллиметр, будто застывая, и роняя в трескучий от холода, после проветривания, воздух самое неожиданное, что я могла услышать: — За тебя просили.       И нетрудно догадаться, кто. Но удивление этим фактом проходит быстро… — Ну, тогда я прошу за него. — Нет. — Да почему?..       Слепой макушкой лохматой в досадливом жесте дёргает. — Это неизбежно, — не говорит, — припечатывает к месту одной фразой. — Я думала, ценность чужих жизней ты знаешь как никто другой, — ухмыляюсь горестно. — Он — Пёс.       Снова вскидываю взгляд, в чужое лицо всматриваясь. — Значит, «нет»?.. — Значит, «нет».       Этого бы, конечно, не стоило говорить, но сдержаться уже не дано: — А чтобы на это сказал Он, а?..       Реакция незамедлительная — ледяные пальцы цепким захватом сковывают запястье, затем сильно его сжимая. Больно, но я себе даже зашипеть не позволяю. — Знай. Место, — предельно холодный тон. — Тебя учили не бить девчонок… — нарочно провоцируя, шепчу.       Проходит около минуты, прежде чем Слепой отпускает меня, и задев с силой плечом, тенью скользит к выходу.       Ударившись легонько спиной о стену, но быстро сориентировавшись, будто нож в спину меча, говорю: — Он бы этого не хотел, и не позволил.       Хозяин Дома останавливается и разворачивается. Угрожающе резко. С одной стороны, это хорошо: собирался бы поколотить, тогда бы медленно нарочито обернулся, а с другой… знаю, что он на пределе выдержки.       Тонкие губы кривятся — Слепец что-то силится сказать, а я всё жду. Когда наконец, клики его острые передние разгляжу — может хоть окончательно опасность прочувствую… Смертница, не иначе!       Но в голове вдруг что-то щёлкает. Если огрызнётся мне, отстоит святое, то ему придётся, в то же время не соглашаясь с моей гуманностью, признать что Лось умер и его слова на него не действуют. Но он не может, и с собой борется.       До побеления и без того мраморного цвета костяшек пальцев.       Стоит в угрожающей позе, дыхание его с хрипом граничит, крылья носа выразительно раздуты. Но ни слова не произносит. А меня впервые злорадство так и распирает, — но прижимаясь затылком к стене и памятуя о её твёрдости, не улыбаюсь из последних сил.       Слепец разворачивается, молча прочь уходя. А я уже знаю, что сегодня Кролик подзаработает, а я напьюсь. Пускай и несколько чашек кофе, но зато подряд… Потому что крепость чужой упёртости сильнее оказалась.       Но при этом убеждения внутри чьего-то сердца с трудом колеблются, как бы трудно в это поверить не было…       И узнавая от Логов о «скоропостижной» гибели Помпея, я выкурю сигарету, с мрачной безысходностью в никуда глядя. Ты просто вырос, Слепой.       У него больше нет Бога, а у меня больше нет веры — в него.       Выросли мы оба.