Цвет вишни

Голова гудела от усталости. Так себя ощущало всё тело, если честно, но особое внимание сейчас уделялось именно мозговой активности — ему предстоял важный выбор, на многое влияющий. Это должно быть ответственное, вдумчивое решение, которое он не может просто проигнорировать, в отличие от куда-то минут тридцать назад ушедшего сожителя. В торговом центре, до куда они в конце концов добрались, играла глупая попсовая песня. Быстрый ритм как будто отуплял — простая мелодия из пары нот заела в голове, мешая мыслям. Они взяли каждый — большую тележку, что было немного самонадеянно: хотя им много что необходимо сейчас для обустройства нового места жительства, усталость берёт своё. Но решать необходимо, потому что иначе всё будет как всегда: по будням повышенная занятость учёбой и заработком денег, а на выходных слишком лениво заняться чем-либо помимо разложения в кучу недвижимой биомассы на кровати. Слышать «да давай ещё поваляемся», «никуда это не денется», «мне и так нормально, дай отдохнуть» нет сил в конец — вот они и собрались общей компанией, что была только рада принять участие в обустройстве их нового жилья, и разбрелись среди стеллажей, начав утомительный процесс: «хм, подходит ли это под цветовую гамму», «ну вот мастхэв, обязательно возьмём» и «это стоит СКОЛЬКО?» Притащить сюда непосредственного соседа было сложнее всего. Во-первых, по упомянутым ранее причинам неиссякаемого количества отговорок, а во-вторых, у него есть иные рычаги давления, которыми любой достаточно безответственный и бесстыдный человек не побрезгует в использовании. Противодействие было сложно, утомительно, и его часто называли «занудой», но купить хотя бы необходимые вещи всё же стоило: невыносимо надоело есть разбухающие в кипятке макароны на голом полу, спать на посеревшей от старости, когда-то белой простыне и драться с кое-кем за одеяло, потому что у того, видите ли, километровые ноги «мёрзнут». На полках стеллажа, рядом с которым он стоит, лежат разного цвета, материала и плотности покрывала. Этот сезон выдался холодным; особенно с тонкими стенами квартиры и отсутствием внятного отопления. Сам он мерзлячий, постоянно ходит в тапках и кутается в одежду, потому что много сидит за учёбой дома, и всевозможные грелки уже не помогают. Выбор пледа для него является весомым, потому что с этой тряпкой он наладит «душевную связь», заворачиваясь и проводя в обнимку даже больше времени, чем с реальными людьми. Кстати, о них. — Сону? — в проход заглядывает черноволосая макушка, раздражённо цокнувшая языком, — Ты всё ещё тут торчишь? Да возьми любой, магазин же скоро закроется. Он готовится сделать вдох, чтобы начать ворчать на поторапливания и так далее, но на чужом лице уже появляется смиренное выражение со сведёнными к переносице изогнутыми бровями, отбирая надобность говорить десятый раз одно и то же. Сону знает его слишком давно, чтобы полностью поверить послушному выражению лица, но усталость берёт своё. Всё-таки, уже десятый час; за окном темно, а погода немилостиво ещё больше холодает ближе к ночи. Последние перед новогодними праздниками недели были невыносимы: из них давили все соки беснующиеся преподаватели, гоняя и всех в общем, и каждого в частности, и по поводу, и без всякого. Младший подходит ближе, вставая за плечом; наклоняется вперёд и рассматривает лежащие стопочки, на которые уже минут десять залип Сону. Выдохнув, безмолвно он протягивает руку, обозначая дилемму: показывает сначала на светло-розовый, затем — сочно-красный, с рисунком по парам изображённых вишен. Слышится задумчивое «хм-м», излишне эмоциональное для показания будто полной сосредоточенности на вопросе, но Сону быстро оглядывает проходы на проверку отсутствия людей. Никого не обнаруживая, прикрывает глаза; следующее, что он делает — закидывает голову назад, оперевшись на чужое плечо. Он чувствует мерное дыхание и тихий смешок, прислонившись спиной; от касания с чужой тёплой шеей греется щека. Его мягко обхватывают за талию, скрестив руки на животе; они просто стоят, обмениваясь спокойно струящейся энергией. Только с одним человеком ему получалось так, не проронив ни слова общаться; жесты, наполненные эмоциями, действия, несущие большие значения — кто у кого научился, уже неясно, но понимание другого человека на глубоком, интуитивном уровне всегда было, есть и будет слишком драгоценно, чтобы не пытаться каждую свободную секунду воспользоваться этим. Порой Сону слишком уносит в мечтательность, возводя в квадрат те или иные значения окружающей действительности; прислонившаяся к собственной макушке темноволосая голова не могла долго просто стоять на месте, обладая наоборот полностью противоположной чертой характера, вьющейся из извилин мозга: неусидчивость, вместе с постоянной игривостью, меняющей лишь градиент из обжигающе искрящегося в спокойно-греющий, не давала заскучать никому, кто рядом находился. А Сону на этом месте был слишком долго, чтобы из-за разлуки в одной стране, после бок о бок проведённого детства, не прилепиться обратно уже в другой. Он ярко помнит этот момент: разочаровавшийся, понявший, что больше сил его на эти дисциплины нет, от лицезрения всех посторонних людей — тошнит, и все усилия не будут стоить того, что он по итогу в своей профессии получит, пришедший забрать документы в уже предупрежденный деканат, с натёртыми до красноты то ли от недосыпа, то ли от невозможности выпустить солёную воду одеревеневшими глазами парень, которого он ударил дверью, выходя из кабинета завуча, и сам Сону, наконец поступивший в другую страну на заветную профессию в белоснежном халате. Солнце в длинном коридоре требовательным позитивом отражалось в тот полдень понедельника от белых стен — прямо в лицо из-за столкновения осевшего на пол человека; спустя секунд тридцать поисков в кладовых воспоминаний, Сону достал «те самые», звонкими барабанными тарелками ударившими в голове. Всегда взъерошенного, на воробья похожего парня, которого лет шесть назад он бы назвал лучшим другом, узнать удалось не сразу: теперь на голову выше, в теле, ставшем более пропорциональным, и с лицом, вытянувшимся в максимально выгодные черты, приятные глазу. А дальше как по маслу — неловкость, потом новое знакомство с человеком после разлуки, постепенное вливание в его новый круг общения; спустя ещё время, пару пролетевших перед глазами недель, — понимание, что ничего в общем-то, и не поменялось, кроме прибавившей в весе цифры возраста. Увеличилась она — возросли возможности, количество развилок разных жизненных ситуаций и резкость особо интересных поворотов, на которых как-то занесло, и не выносит до сих пор; сейчас они сняли новую квартиру, планируют в ней жить и, можно ли было в здравом разуме представить, купили два стула на небольшую кухню, выбрали новые шторки, по привычке чуть не подравшись из-за конкретного оттенка светлого куска ткани на окнах, и будут спать в общей комнате, на одной большой кровати, не теснясь в общежитии университета на одноместной, пока сосед одного или другого из них ночует где-то ещё; под одним одеялом и в одинаковых носочках — просто потому что Сону упёрся рогом, купив парные и заставив не спящего в носках человека начать это делать. Где-то в торговом зале раздаётся громкий смех. Слишком далеко, чтобы забеспокоится, но всё же слишком знакомо, чтобы не обращать внимание на режущие слух, характерные высокие ноты. Сону не удивился, когда к своей шее почувствовал прикосновения, быстрые и в теплоте слегка влажные; не удивился, но всё равно в груди сердце стукнулось о рёбра чуть сильнее, пальцы на ногах поджались, а тело стало разогретым пластилином, таким мнущимся и подчиняющимся воздействиям чужих рук, настроений и желаний. Глаза на выдохе сами по себе закатились. Сменилась фоновая песня; Сону цеплялся за детали, пытаясь отвлечься. Талию сминали чужие ладони, массирующими движениями гладящие бока. Играла песня молодости его родителей — тоже попса, но уже более приятно звучащая; приятным голосом девушка пела про «сердце из стекла». — Рики?… Мы в торговом центре, — мягко пытаясь вывернуться, он кладёт свои руки поверх чужих, пробуя разъединить плотно вцепившиеся в талию пальцы; молчаливое противостояние было проиграно, а в животе кололось рисковое для общественного, пусть и полупустого места, настроение. В прищур открывающихся глаз бьёт свет искусственных ламп, навешанных на потолке, — ну хватит, не сейчас же… Ему не отвечают, настойчиво целуя в краснеющую щёку; Рики сплетает их пальцы, выворачивая из ленивого захвата кисти и обхватывая своими сверху. Шею щекочут чужие отросшие волосы, которые как обычно поленились собрать; замечательное чувство полного знания привычек другого человека заполняет грудь, вырываясь тихим выдохом. Он изучен так же: вдоль и поперёк, что делает Рики ещё увереннее в своих приставаниях; вопрос о приличии так незначителен, что стоило бы даже удивиться; он сопротивляется настолько неохотно, что Рики закусывает губы, не выдерживает и всё-таки роняет голову вниз, смеясь в плечо раскисшего Сону, начавшего тихо причитать. Но на самом деле было не время. Рядом бродят Чонвон и Джейк, на этаже ниже — Хисын, что может в любой момент подняться, ещё где-то болтается Джей, как самый ответственный дизайнер интерьеров; риск быть пойманными, уже окончательно и бесповоротно, делает ощущения ярче, несмотря на то, что они уже не раз делали странные вещи в присутствии друзей. Рики был азартным, любил игры пятьдесят-на-пятьдесят и ходить по краю; ему нравилось быть пойманным в любую секунду, питаясь взрывающимся в теле выплеском адреналина, смешанного с тестостероном. Вдвоём с другим человеком это настолько феерично, насколько вообще возможно, потому что в любом случае прыгать с обрыва веселее, когда тянешь за собой кого-то; с каждым разом придумывая всё более и более нелепые отмазки, они у всех на виду хранили секрет, держащийся официально — уже девятый месяц, а не совсем и ещё дольше. Скорее всего, отсутствие всякого стыда передалось ненамеренно, но каким угодно путём; усталость, белые хлопья снега, вьющиеся в нисходящем танце, синий свет уличного фонаря на улице и их смазанное отражение слившихся силуэтов в окне; счастье — здесь, в чужих обветренных руках всегда носящего перчатки человека, потому что каждый раз он отдаёт непременно забывающему пару — свою. В ухо выдыхают горячий воздух, мурашки бегут по загривку вниз. Стекло по бокам уже запотело, а Сону поднимает голову, опуская в другую сторону; он смотрит на лежащие пледы, но не видит ни один из них осознанно, облизнув дрожащую нижнюю губу. Почти у основания шеи, за воротом отодвинутой синей толстовки на три размера больше — изначально, конечно, ему не принадлежавшей, только никому не говорите — появляется слегка тянущая боль; с выдохом из него выходит недовольный звук, похожий на заглушаемый стон. Они и так стояли вплотную; плавным, медленным движением к его заднице притёрлись окончательно; Сону чувствует чужое напряжение. Это забавно: они стоят в публичном месте, и неизвестно, попадает ли сюда взор угловой камеры с потолка. Но он правда в поисках идеального для себя будущего кокона зашёл в дальние дали, и забились они — в самый угол большого помещения. Даже если на мыльной камере видно, что тут стоят люди, не будет понятно, что конкретно тут происходит; Сону толкается уже своими бёдрами назад, а слыша вдыхаемый сквозь зубы воздух у своей скулы, не может сдержать ухмылку, в которой расплывается его наверняка краснее красного цвета лицо. Хватает малейшего поворота в сторону: они соединяются губами, издав влажный чавкающий звук, тихий — и оглушительно звучащий в ушах, на фоне всё ещё стучащей скучными битами попсы. Вновь толкаются сзади, и Сону открывает глаза, успев забыть, когда они опять закрылись. У Рики красные, большие губы, и слюной блестит нижняя из них; на щеках разбавленный, еле заметный румянец, а тёмные глаза заманчиво горят ярче искусственных потолочных лампочек. Глубина зрачка затягивает; Рики заслоняет собой свет, прижав почти вплотную к стоящему у стены стеллажу. Он похож на эротический сон, которые Сону никогда и не снились в общем: с торчащими в разные стороны чёрными волосами, золотом подсвеченными по краям; футболкой, что сбилась на одно плечо, оголяя одну из очерченных ключиц, а ещё Сону чувствует себя великолепно, окружённый обёрнутым вокруг себя телом — комфортом и обожанием, что из Рики струились, особенно сейчас, когда наконец они стали друг с другом откровеннее. Глаза распахиваются, когда чужие выпутавшиеся руки залезают в широкие светлые джинсы. По бокам от его бёдер протискиваются горячие ладони; Сону почти собирается издать высокий звук, отчаянно сжимая голосовые связки, из-за сжавших его задницу пальцев. Опять звучит отвратительная попса на фоне, добавляющая странную комичность ситуации. Освободившимися ладонями Сону упирается в полку перед собой, прислоняя локти. — Со-ону! Эй? — доносится неожиданно отчётливо откуда-то из торгового зала, чётко обозначая Джейка, — Эй! Ты где? Рики не видел? Воздух резко втягивается носом, глаза становятся ещё шире. — Чёрт! — он пытается поправить волосы, плюнув на это дело и быстро накинув капюшон. Рики не отходит, быстро высунув руки из чужих штанов; разворачивает лицом к себе за верёвочки, торчащие у ворота; притянув, он мокро лезет языком в возмущениями уже наполнившийся рот, вынудив почувствовать Сону почти отнявшиеся ноги. В конце концов простонав, только после успешно отпихнув Рики от себя, поправляет ворот чужой футболки, быстро пригладив растрёпанные чёрные волосы. Когда поднимает глаза и сталкивается с ухмылкой во весь рот — щёлкает зубами рядом с чужим округлым носом. Рики фыркает, инстинктивно подаваясь назад — наконец-то! Джейк останавливается прямо у узкого прохода, возмущённо пыхтя. — Вы чего молчите? Продавцы уже жалуются на время, — Сону ещё раз поправляет толстовку, неосознанно прикасаясь к болючему следу на шее, — Так ты выбрал? Нас охранник настойчиво попросил выйти, ты бы видел, там… Плед… За этим они сюда и приходили, да? Коротко вздохнув, не глядя хватает лежащий сверху. Впереди, уже вышедший из закоулка Рики непринуждённо разговаривает с Джейком, незаметно оттянув футболку пониже. Сону фыркает, догоняя, пытаясь спрятать лезущую на лицо ухмылку, и толкает его плечом, проходя мимо. В тележке Чонвона валяются какие-то чехлы на подушки с парой комплектов постельного белья; у Сону — только их сумки. Джейк выбирал новые игрушки своей собаке, Хисын так ничего и не надумал, просто прогулявшись по отделу с техникой, а Джей, оказывается, ходил с Чонвоном — был сосредоточен не на том. Пропустив всех вперёд, из рук Сону выдёргивают взятый плед, и притворяясь, что его рассматривает, Рики позволяет одному краю выпасть вниз, что таким образом закрывает его недавно «дружественный» орган, обнаруживаемый под утеплёнными спортивными штанами. Сону хлопает его по заднице, не сдержав смешок при виде напрягшегося угла челюсти. Жизнь прекрасна, во всех своих проявлениях. Им сложно, но они стараются, а иначе что вообще можно тогда считать жизнью? Им хорошо, несмотря на сложности: будь то особо педантичный преподаватель, проверяющий незакрытые кабинеты, вопросы родителей о личной жизни или друзья, которые через пару месяцев должны будут задуматься о всего одной кровати, и диване, который ни один из квартирантов почему-то не умеет раскладывать; Сону по уши в сладким мёдом тягучей любви, окрылён чувствами и чувствует это взамен — спустя тяжёлый переезд в другую страну, пáхоты с выматывающей учёбы языка — на низкооплачиваемую работу, дни сомнений в собственных способностях и наконец вырванный шанс поступить в университет, о котором мечтал. Спустя неопределённость, сомнения в правильности своих желаний и тяжёлым прессом давящие мысли о взаимности, потому что Рики вообще не умеет выражать свои чувства, поступая чётко противоположно словам, и ты с ума сойдёшь, пока от него добьёшься правды. Спустя самого Сону, часто в последний момент дающего по тормозам. Когда-нибудь они расскажут всем о том, как впервые губами столкнулись неожиданно, со злостью, с разрядами электричества в волосах и сыплющимися из глаз искрами, потому что спорили о чём-то, имеющем значение настолько большое, что сейчас никто из них и не вспомнит, в чём была вся суть; спорили ради спора, потому что это была и есть форма их общения, и не сказать, что сейчас что-то поменялось, помимо плоскости нахождения решений и в общем необходимости теперь привлечения к себе такого внимания друг друга. — Так вы, м-м, все двадцать минут выбирали плед? Дай хоть посмотреть, чё ты в него вцепился…