в глазах спутались гирлянды воспоминаний

Сынмин лежит под ёлкой, как можно глубже вдыхая, чтобы смолистый запах полностью раскрылся в лёгких, заполнив каждую альвеолу. Кажется, так спокойно ему ещё никогда не было. Находиться в доме, где он вырос, очень непривычно. Он уже успел забыть, как ощущаются тёплые стены, знакомые донельзя. Родители даже не трогали их комнаты, там до сих пор сверкают и звенят осколки детства: игровой компьютер, приставка и кипы чертежей в комнате Чана; книжная полка и кошачьи лежанки неизменно стояли в комнате Минхо, потому что котов притягивала именно его комната; доска с медалями и шведская стенка с турником, кольцами и канатом у Чанбина; старый, побитый жизнью мольберт с цветными пятнами у Хёнджина; коллекция ярких браслетов и плакатов любимых в то время групп у Хана и Феликса; глобусы, космические карты и флуоресцентные звёзды у них с Чонином. Тогда они были всего лишь детьми, бунтующими подростками, живущими только настоящим. Подростками, что боялись мира и взрослой жизни, как огня. Теперь же они стали взрослыми, вошедшими в этот огонь. Они обожглись о "правила" взрослой жизни, но не перестали верить во что-то хорошее. Сынмин тяжело закрывает глаза. "И всё же взрослеть больно..." Веки поднимаются, тёмная радужка пробуждается и начинает играть мигающими огнями от ёлки. Вновь кажется, что Сынмин оказался где-то в маленьком мире, в детстве. В детстве, в котором было лучше всего на свете. В детстве, когда они жили по-настоящему. В детстве, где проблемами были только кровавые ссадины на коленках летом и покрасневшие из-за игры в снежки без перчаток руки зимой. В детстве, когда у них впервые появился DVD-проигрыватель, стопка музыкальных дисков и микрофон для караоке. Когда весь дом (или даже тихий район) слышал их пение, что больше походило на крики мартовских котов под окнами. В детстве, когда они забирались с младшими под огромное покрывало, сшитое мамой из разноцветных лоскутков, и шептали друг другу найденные в закоулках чужих рассказов страшилки и паранормальные истории. А если кто-то из старших заходил, то притворялись, что видят впятером седьмые сны. В детстве, когда Чонин лез на шею к Бан Чану, а тот не мог отказать. Только брал на руки - за ноги уже цеплялись все остальные младшие, а рядом заливался смехом Минхо со своим "теперь ты многодетная мать, поздравляю" Как и сам Сынмин забирался на шею к старшему, когда другие бегали вокруг, забрасывая друг друга недавно выпавшими слипшимися хлопьями. Как грел маленькими ладошками уши Чана, что шапки не носил. В детстве, когда старший таскал за ноги, за руки, поднимал и закидывал к себе на спину, чтобы унести куда-то. А маленького Чонина когда-то вовсе принёс в новогоднем мешке под бой курантов. В детстве, когда они с гиперактивным Джисоном получали нагоняй от мамы из-за того, что пришли по уши мокрые — или вовсе притащили домой разукрашенную акварелью голову снеговика. В детстве, когда Новый год был самым счастливым праздником, что сопровождался только громкими хлопушками, запахом мандариновой цедры, разбросанными по полу ёлочными иголками и разноцветным дождиком, запутанном в волосах. Радостью. Самой искренней в их жизнях радостью, омрачить которую мог только разбитый новогодний шар с пересыпающимися конфетти — хрустальные слёзы Чонина тогда хотелось собрать в ладошку и заморозить за окном, чтобы солёные крупицы превратились в снежинки и порадовали младшего. В детстве, когда Чанбин сломал ногу, а другие подбадривали его шутками. "Бинни, у тебя теперь целых четыре ноги! Теперь ты сможешь бегать ещё быстрее и выиграешь все соревнования!" Когда дети разрисовали скучный гипс яркими фломастерами. В детстве, когда они после школы слушали беспокойное ворчание Чана, что за них всегда беспокоился не как за братьев, а как за собственных детей, почему брал вместе с ними коньки, и вся восьмёрка тихо убегала на залитый на стадионе каток. В детстве, когда Сынмин пытался наскрябать на листке в узкую полоску синие буквы, взяв ручку в кулак. Пыхтел, старательно пытался, что-то даже получалось, как казалось только сначала. Но то были буквы, похожие на древнегреческий. А потом приходил Минхо, брал маленькую руку в горячие ладони и выводил вместе с ним буквы по образцу. В детстве, когда сердце просыпаясь начинало искриться, когда в груди бушевала солнечная радость. Такая, что берется из ниоткуда и просто живет чистом детском сердце - как будто то собирается летом из разноцветных склянок и красит всё внутри в январские морозы. В детстве, когда они ввосьмером уезжали к бабушке и после душного дня уходили гулять. В поле, лес или к речке. Когда смотрели в небо, залитое пёстрым закатом. Радовались тому, как цвета над головами меняются и меняются, как тёплый ветер убирал пряди с лица, щекотал щёки и шептал что-то на уши. Когда они думали, что всегда будет это лето, что никто никогда не умрет, что они навсегда останутся вместе.  Но наступала осень. За ней зима. Весна. И снова лето. Цикл то и дело повторялся, подгоняя несущееся всё дальше время. И короткого детства будто не было.

 

***

Чьи-то сильные руки вытаскивают за ноги. Спина, белой кожей проехавшаяся по жёсткому ковру, жалобно скулит. Лицо "обидчика" нависает с широкой улыбкой сверху — Бан Чан. Совсем не удивительно. — Сынмин, ну ты чего? Пошли, там Ликс и Чонин тоже приехали, одних нас с тобой ждут, — старший поднимает брата с пола и за руку тащит всё ближе к гаму с кухни. Там мама смеётся из-за рассказов Хана. Парни друг друга порой перебивают, норовят побыстрее рассказать о том, что накопилось. Наверняка, они сидят вокруг стола, мама обнимает Чанбина, а Феликс и Хёнджин со спины — её; на руках у Минхо Суни и Дуни, а Дори у папы на шее или плече. И наверняка у всех цветут улыбки посреди зимы. Этот Новый год они наконец-таки отпразднуют вместе...