Правило Ленца

      Дорогой читатель, это обращение к тебе. Спасибо, что решил потратить драгоценные минуты своей жизни, чтобы ознакомиться с плодами моего скромного творчества. В нашем фандоме много достойных работ, но я тихонько пристроюсь где-нибудь в углу. Напоминаю, что курить плохо, обзываться плохими словами — тоже (если речь не о Марке), добро всегда побеждает зло, а у всех персонажей в итоге сложится личная жизнь (кроме Марка, конечно). Не смею тебя больше задерживать. Приятного чтения.

      Безмятежный сон Пинца нарушил громкий будильник, предвещавший очень длинный день.       — Вставай, mein Schatz! — голос матери в этот миг казался ему ещё более раздражающим, чем обычно. Он медленно встал, сбрасывая одеяло, и с походкой обречённого человека направился на кухню.       Они переехали из Германии совсем недавно. Пинц даже не успел разобрать все коробки — хотя, по большей части, ему было слишком лень этим заняться, из-за чего он уже успел получить несколько лекций матери о том, как важно не создавать вокруг себя бардак. В Германии было по-своему хорошо, но он ещё ни капли не успел соскучиться.       — Ешь много. И не думай сегодня опоздать! — мать хлопотала, параллельно что-то бормоча на немецком, пока Пинц уже снимал колбасу с бутерброда и сонно выковыривал оттуда семечки, — Die anderen werden dich schon mögen! И учителя там хорошие, я говорила с родителями… Ты не переживай сильно, ja?       Пинц не особо вслушивался в разговоры матери. Половина из того, что она рассказывала, часто превращалось в белый шум для него — уж очень она любила говорить много и не по делу, особенно когда была взволнована. Нередко у него возникали проблемы с тем, как она раздувает из мухи слона и чересчур драматично реагирует в стрессовых ситуациях. Больше всего его донимало её излишнее беспокойство по поводу его здоровья: например, ей было абсолютно неважно, что когда у Пинца выявили проблемы с сердцем, он был всего лишь маленьким ребёнком. Он до сих пор помнит, как когда он уже был подростком, мать долго и упорно спорила с врачом, ведь тот посмел заявить, что сердце её сына пришло в полный порядок и функционирует как у здорового человека. И Пинцу оставалось лишь обречённо вздыхать, потому что в местной поликлинике ей всё-таки удалось получить заветную справку о его неполноценности. В общем, Пинц старался лишний раз не давать поводов для беспокойства. К тому же, он прекрасно знал сколько стресса доставил ей переезд. Но сейчас его голову занимали совсем другие мысли: например, как структура бутерброда разлагается на его языке. Всё что угодно, но точно не школа, от которой он уже не ждал ничего хорошего. Учитывая его скудный словарный запас и ровно такую же скудную способность быть харизматичным, он оценивал предстоящий опыт примерно на три хлебные семечки из десяти. Хотя, в его сердце теплилась надежда на какого-нибудь брата по духу, который составит ему компанию.       Взвалив на себя рюкзак, он кивнул матери и быстрыми шагами направился в училище. К чему он сразу привык, так это к здешним морозам. Минус три в Петербурге ощущалось как все минус тридцать, а солнце могло выглянуть всего раз или два за неделю, что несомненно радовало его — было в этих пасмурных днях что-то приятное и уютное для Пинца. Холодный воздух прояснил его голову, шаги стали живее, и даже промелькнула мысль о том, что всё не так уж и плохо. В конце концов, нужно принимать перемены в жизни с достоинством.       Огромный шумный поток школьников, столпившихся у расписания, почти поглотил его, но Пинц вышел оттуда победителем, успев запомнить номер кабинета истории. Пробравшись на второй этаж, он успел ровно к звонку и сел на свободное место. Никто не заметил появление новичка — большинство сидело либо уткнувшись в тетрадь, либо швыряясь ластиками, пока голос учителя не заставил всех замолчать:       — Доброе утро, ребята! — Нина Александровна, классный руководитель, улыбнулась, поправляя свою жилетку, явно собираясь сказать что-то важное. Пинц уже предвещал своё позорное представление на весь класс и это пугало его больше всего — он ненавидел привлекать ненужное внимание. Но, к его удивлению, она просто взглянула на него краем глаза и села за учительский стол, раскрывая журнал. Пинц продолжал сидеть, не подавая признаков жизни, пока озвучивали фамилии, а новые одноклассники, похоже, начали замечать новую фигуру и стали с интересом рассматривать его. Он не мог до конца сказать куда именно они смотрели — то ли на его неестетвенно чёрную шевелюру — возможно, надо было получше причесаться — или идеально выглаженную форму. А может некоторые и вовсе — например, какие-нибудь девочки с соседнего ряда — заметили его немецкий рюкзак и сощурили глаза в подозрении.       Внезапно Пинц почувствовал, что кто-то сзади тыкает его пальцем, причём очень настойчиво. Повернувшись, он увидел рыжего парня с глуповатой улыбкой. Её можно было бы назвать «довольной миной», если бы Пинц знал такие слова. Парень наклонился к нему — его рубашка была не до конца заправлена, а галстук, или хоть что-то, что могло бы придать его одежде формальный вид, отсутствовало вовсе. Лишь на воротнике слегка отблёскивала брошка в виде крохотной серебряной бабочки. Увидев его, последние капельки надежды Пинца испарились, растворившись в сухом воздухе класса.       — Эй. Ты ещё кто?       Пинц на секунду опешил, думая что ответить. Парень сверлил его своими глазами так, будто рассматривал куклу в магазине. Он уже открыл свой рот чтобы сказать хоть что-то, как голос учительницы произнёс его имя:       — Пинц Фройденталь здесь?       — Как-как?! — парень подскочил на стуле, его глаза заблестели, — Ты чё, ха-ха! Ты чё, немец что-ли?! — парень захихикал, пока другие, видимо, его дружки, подхватили задор.       — Э… Я тут! — Пинц поднял руку для учителя, а затем услышал как за его спиной новый знакомый рассмеялся ещё сильнее, и даже хлопнул по столу — судя по всему, для него это было до невозможности уморительно.       — Воу-воу, полегче! — парень возбуждённо воскликнул, всё ещё задыхаясь от смеха, — Ты с таким энтузиазмом правую руку-то не поднимай, ты ж в гостях.       — Лосев! Тише! — Нина Александровна с укором посмотрела на парня, но тот лишь сделал вид, что успокоился. Когда она перестала обращать на него внимание, он снова наклонился к Пинцу, который ещё не успел понять в чём был смысл его фразы.       — А я Лёшка Лосев! Ну, ты понял уже, наверное, — он осмотрелся по сторонам, наблюдая как остальные приступили к работе, — Слушай, а ты можешь по-немецки что-то сказануть, а? Пинц медленно повернулся к нему, слегка растерянно вращая ручку в руке.       — Я… — он опустил взгляд вниз, сжав спинку стула, — Ну могу. Но урок. — это было всем, что он смог вымолвить перед тем как отвернуться, краснея от стыда. Он явно не был готов. Нет, не сейчас. Возможно, ему ещё удастся взять дешёвые билеты до своей страны и улететь подальше от этого рыжего недоразумения с ужасным чувством стиля.       — Ну ты и кадр, Пиндос, — протянул Лосев, откидываясь на кресло и небрежно хватая тетрадку, наконец решая обратить внимание на учителя. Весь урок Пинц на каком-то интуитивном уровне ощущал, что голубые глаза этого странного парня продолжают изучать его спину. Он старался сосредоточиться на лекции, но тут, наконец, до него дошёл смысл сказанной ранее Лосевым шутки, от чего он сжал ручку так, что костяшки его пальцев побелели. Позади себя он слышал хрустящий звук открывающейся упаковки — жвачка, точно — а затем чавканье. На секунду он повернулся к Лосеву и бросил:       — Не Пиндос я, — пробормотал он, стараясь не смотреть в эти насмешливые глаза. Лосев, который до этого грыз ручку от скуки, поднял бровь.       — Чё? — он не двинулся.       — Пинц зовут меня. — Лёша смотрел на него, не поведя бровью.       — И чё? — в его глазах заиграло высокомерие, — Мне вообще плевать кто ты, хоть герцог Фердинанд, это я тут кликухи раздаю. — Пинц учуял аромат мятной жвачки. — Пиндосом будешь, понял?       Фройденталь почувствовал странную смесь унижения и неприязни, но предпочёл промолчать. Сам себе он бы в этом не признался, но тон Лосева даже немного напугал его. Он и так не понимал и половины его чудной речи, а ответить что-то означало получить новый пласт шуток размером со сборник непонятных ему рассказов. Потому он сделал вид, что ничего не услышал, и мысленно вернулся к уроку, но получалось у него скверно. Он уже представлял как идёт домой и отвечает на вопросы мамы о том, как прошёл его день: «Да, конечно, мама, всё супер гут. Сегодня я познакомился с прекрасным человеком. Что? Он прямо сейчас прилепил жвачку на мой стул? Да это он дружбу так закрепил. Ещё подкалывал меня — ну, знаешь, мальчишенские штучки! Потом мы мило ели котлеты в столовой, а он выковыривал мне семечки из хлеба. Я уже обожаю это место, мам».       Следующие дни ясно дали понять: Лосев принял его в свой личный «клуб» на пожизненное членство. Кличка «Пиндос» стала лишь стартовым взносом — дальше последовал полный пакет услуг, включавший навязчивое внимание и мастер-классы по издевательствам.       Спустя месяц, Пинц, сидя в столовой, достал контейнер с обедом и бросил его на стол. Он уже начал понемногу привыкать к ритму жизни остальных — тридцать дней, конечно, не настолько большой срок, чтобы полностью адаптироваться, но ему удалось зарекомендовать себя как прилежного ученика, особенно в точных науках, что очень не нравилось Лосеву. Как понял Пинц, тот был совсем не дурак и любил устроить клоунаду у доски, выдавая идеальные ответы, а контрольные по тем же предметам давались рыжему негодяю легко, от чего, закончив раньше всех, он донимал Пинца, сбивая его с мысли. Возможно, он видел в нём соперника и поэтому стал наседать на него ещё больше, а может ему просто нужно было кого-то донимать. Однако, Фройденталь был уверен — что-то большее скрывалось за мотивами этого простого хулиганства.       Пинц решил не предаваться раздумьям слишком долго и предпочёл взглянуть на свой обед. Как обычно, его мать положила туда целый набор: сельдерей, который он терпеть не может, бутерброд с каким-то магазинным хлебом — он точно помнил, что похожий видел у матери в руках в не самой симпатичной упаковке, зато с изображением различных витаминов — и, конечно же, композицию завершал чудовищный листок сухой капусты, от которого несло так, что Пинц поморщился и закатил глаза, забросив его сразу в мусорное ведро, в очередной раз проклиная магазин с японскими товарами напротив их дома. Глубоко погружённый в анализ своего обеда, он даже не заметил, как к нему подсела одна из одноклассниц. Кажется, её звали Полина. Она была обычной хорошисткой, которая любила тянуть руку на уроке и даже дала списать Пинцу одно из заданий на литературе. Словом, просто девочка, которая пыталась мирно существовать в школе, как и он сам. Но, почему-то, в отличие от неё, у него это получалось из рук вон плохо. Полина поставила сок на стол и улыбнулась.       — Можно? — Пинц поднял голову, изучая её лицо какое-то время, а затем кивнул.       — Ты уже села. Зачем спрашивать? — это был искренний вопрос, но почему-то, как показалось Пинцу, её это сильно смутило.       — Извини. Я просто… — в этот момент он заметил, что за ней стояли ещё две девочки — как несложно было догадаться, её подруги. Полина снова взяла в руки сок, теребя его пальцами, — Мы с девочками хотели спросить, как там?       — Как… где?       — Ну в Германии! — она слегка оживилась, взмахнув бутылкой, — Как там в Германии? Можешь рассказать? Там такие же школы?       Пинц окинул их взглядом и сам немного выпрямился. Этот неожиданный вопрос застал его врасплох, но в этот раз в хорошем смысле. Он глуповато улыбнулся, явно польщённый их вниманием и провёл рукой по чёрным волосам.       — Не такие школы. Совсем другое. Домашнего задания нет почти, школьной формы тоже нет…       Одна девочка, стоявшая по левую руку от Полины, удивлённо покачала головой:       — Намного круче, чем у нас!       — Да уж! — воскликнула блондинка, — Хотела бы я тоже ничего не делать.       — Да ты и так ничего не делаешь. —       Полина рассмеялась, пока Пинц поднял бровь.       — Не «не делать». Самостоятельной работы много. И каникулы маленький. — поправил он, кусая сельдерей, сразу же морщась от травяного вкуса.       — Ну еда-то в столовых там точно повкуснее будет? — блондинка пожала плечами.       — Какая разница, если всё равно не попробуем. — первая расстроенно скрестила руки. — Мы с родителями в прошлом году в Краснодар ездили. Папа до сих пор ворчит, что позагорать и здесь могли.       Пинц наблюдал, как две подружки спорят, а Полина лишь смотрела на него, виновато хихикая.       …Он мягко улыбнулся ей в ответ.       — Я вижу, Пиндос, ты себе целый гарем завел. — Над самым ухом Пинца прозвучал знакомый голос, — Неплохо для новичка!       Пинц вздрогнул и резко обернулся, натыкаясь на насмешливый взгляд Лосева. Краем глаза он заметил, как улыбка Полины мгновенно исчезла, а пальцы сжали бутылку с соком так, что она чуть смялась.       «И её тоже шугает этот придурок», — мельком подумал он.       — Смотришь давно? — Пинц презрительно сощурил глаза, давая понять, что он совсем не удивлён.       — А может и да. — Лосев ухмыльнулся, артистично положив руку на спинку стула и вальяжно скрестив ноги. Другой рукой он взял бутерброд из контейнера Пинца и поднёс к носу. — М-м-м, дойчленд колбаска. Не против, если я попробую? — не дожидаясь ответа, он откусил кусок.       — Лёш, ну хватит. — вмешалась Полина, но Пинцу показалось, что это прозвучало не как упрёк, а как дружелюбное одёргивание. В моменте он даже ощутил некоторое разочарование от того, как мило она общалась с рыжим и даже звала его по имени.       — А что? Тоже хочешь попробовать? — он подмигнул ей, от чего подружки позади Полины многозначительно переглянулись, а на ее щеках выступил легкий румянец. Она потупила взгляд, но уголки её губ дрогнули в смущенной полуулыбке.       Пинц тяжело вздохнул и закрыл контейнер. Он встал, накидывая рюкзак, кидая взгляд на Лосева.       — Приятного аппетита. В другой раз поговорим. — но, глядя на молчаливую реакцию Лосева, он нутром почуял, что разговор далеко не закончен.       После уроков Пинц проходил мимо спортивной площадки, заранее захватив шоколадный батончик, чтобы перебить ужасный вкус сельдерея и поесть хоть что-то кроме травы. Кинув рюкзак на скамью, он наблюдал за какими-то школьниками. Они увлечённо играли в футбол. Большинство внимания притягивал к себе блондин, явно спортсмен; он носился как заведённый, очень громко комментируя всё, что происходит на поле.       — Ну давай смелее, Ежидзе! Чё ты как баба, мы так никогда не забьём! Пин мирно жевал шоколадный батончик, в то время как заводила уже спорил с девушкой, старостой одиннадцатых классов. Пинц видел её на доске почёта на первом этаже и уже успел задаться вопросом, почему ей не делали замечаний по поводу выкрашенных в фиолетовый волос. В этом хаосе она выступала судьёй.       — Дубина, у тебя мяч в аут улетел!       — Ничего не улетел! Там три сантиметра от края было!       — А я говорю, перебрасывай! — на всю площадку раздался пронзительный свист.       — Да всё, всё! Ворчишь как старуха. — парень сопротивлялся, но в её глазах было столько авторитета, что дальше спорить он не стал.       Пинц слегка усмехнулся про себя, заметив экспрессивные жесты парня. Они были нелепыми, но в то же время намеренными — он знал, девчонкам нравились такие простодушные заводилы. Судя по его игре, блондин тянет все школьные спортивные мероприятия. Фройденталь готов был поспорить, что у него много фанаток. В каком-то смысле Пинц даже завидовал ему белой завистью — быть очаровательным дураком у него никогда не получалось. Может, если бы он был таким же, то–       Мяч прилетел ему прямо в голову. Он почувствовал резкую боль в щеке и от неожиданности выронил батончик.       «Главное, что глаза целы», — с облегчением подумал он, представив, как объясняет матери травму, полученную от шоколадного батончика. Мяч уже укатывался в противоположную сторону.       — Ой. — Блондин подбежал, запыхавшись. — Ты это, друг, извини. Хотел кручёный забабахать! — он виновато потёр затылок и улыбнулся.       — Всё гут. — Пинц кивнул, вернув прежнее спокойное выражение лица. «Ежидзе» позади него подобрал мяч, а судья подбежала к Пинцу с молниеносной скоростью, склонившись к нему неприлично близко.       — Гут?! А если у тебя сотрясение?! Развелось идиотов, один бегает, второй в глаза долбится. — она ворчала, щупая лицо Пинца, который уже смирился со своей участью.       — Сонь, не нагнетай. — парень замялся, убирая её руки с лица Пинца, — Отстань от пацана, сказал же, всё пучком. — он снова оживился, теперь с интересом изучая нового знакомого. — Ты что-ли тот испанец, который недавно в школу пришёл?       — Немец, Крош. Не путай, пожалуйста. — «Ежидзе» поправил очки, явно недовольный словами друга. По азиатскому разрезу глаз за очками Пинц смекнул, что он мог принять это на личный счёт и даже почувствовал некоторое облегчение — не один он такой необычный.       — Короче, — Блондин закатил глаза, — Я Влад Крошечкин, но можешь звать меня Крош. Очарик это Стас. Мы тут тренируемя, понимаешь ли, нам как раз людей не хватает — парень указал на поле, — Не хочешь с нами? Ты вроде… — он посмотрел на Пинца снизу вверх, — ничего такой, крепкий!       Пинц на секунду замер. Это предложение было настолько неожиданным, что выбило его из колеи. Он привык к насмешкам, подколам или равнодушию, но не к простому, прямолинейному приглашению в компанию.       — Я… не очень с футболом, — неуверенно пробормотал он, пряча руки в карманы.       — Да ладно, научим! — Крош хлопнул его по плечу так, что Пинц едва не потерял равновесие. — У тебя ж характер ого-го должен быть, раз с Лосевым бодаешься как…       Он не договорил, но Пинц понял. Слухи уже поползли. Он встал, скидывая пальто.       — Ладно. Давай мяч.       — Вот это по-нашему! — Крош радостно махнул рукой, разворачиваясь на месте в сторону поля.       Пинц вышел на поле, чувствуя себя абсолютно голым. Его ноги, обычно такие послушные, стали ватными и неповоротливыми. Первые касания мяча были робкими, почти нерешительными, будто он боялся его разбить. Он разозлился, ведь знал, что может лучше. Фройденталь ловил взгляды Кроша и Стаса и мысленно ругал себя за каждую оплошность.       «Они сейчас поймут, что ошиблись», — стучало в висках.       Всё изменил один точный пас от Стаса. Мяч прилетел прямо под ногу, и Пинц, не думая, на автомате сделал то, что тысячи раз видел по телевизору. Чистый, хлёсткий удар ребром. Мяч просвистел в сантиметре от вратаря и влетел в сетку. Наступила секундная тишина, которую нарушил оглушительный рёв Кроша:       — Опа! А ты тёртый, немец!       Ком в горле тут же рассосался, а на смену ему пришла странная, пьянящая теплота. Он не просто забил — он вошёл в это иррациональное безумие с головой. Почувствовав азарт, Пинц уже анализировал ситуацию на поле, ловко перенимая пасы от Кроша и возвращая мяч обратно. Конечно, отсутствие постоянных тренировок сказывалось на точности его подач, но сейчас это почти не имело значения — здесь и сейчас он ощущал себя игроком во всех смыслах.       Когда в очередной раз он сбрасывал мяч, то краем глаза заметил знакомую рыжую голову у школьного крыльца. Лосев стоял, скрестив руки, и наблюдал за игрой. Его обычная насмешливая ухмылка куда-то исчезла, лицо было невозмутимым, но во взгляде читалось что-то острое, оценивающее. Пинц поймал этот взгляд и на секунду почувствовал холодное напряжение       — Пинц, приём! — эти слова вернули Пинца обратно в реальность, уводя его взгляд прочь. Он выкинул мяч, снова включаясь в процесс. Неожиданное напряжение утонуло под горячей волной спортивного возбуждения.       Через час они шагали обратно в школу. Пинц и думать забыл о том, что он собирался домой.       — Эй, вы видели как я такой «Пас!», а потом ты такой «Кидай мне!», а потом мы этого лопуха надули и я гол забил! — Крош активно жестикулировал руками, чуть ли не прыгая от восторга. — А ещё говорил «не умею, не могу!». Пинц нёс мяч, смахивая капли пота, а Стас в это время всё ещё тяжело дышал, плетясь за ними.       — Эй, я… между прочим… в финале тоже ничего играл… — в какой-то момент он догнал их, поправляя спадающие очки.       — А не хочешь к нам в команду? — глаза Кроша расширились, когда он посмотрел на Пинца, просветлённой этой идеей.       — Не могу. У меня справка. — Пинц покачал головой и даже как-то поник. Впервые эта треклятая бумажка доставила ему неудобство. Парень в ответ разочарованно вздохнул и тряхнул головой.       — Эх, а такого Роналду теряем! Ну ладно, ты хоть после уроков заглядывай, ещё сыгранём.       Когда Пинц разминулся со своими новыми знакомыми, которые уже направились в спортзал дабы вернуть мяч, он свернул в сторону мужского туалета и подставил ладони под холодную струю, умывая лицо.       Пинц удовлетворённо выдохнул и улыбнулся про себя. Давно он не ощущал такой лёгкости в своей голове — будто впервые избавился от тяжёлого груза. Он смотрел на своё отражение в потрескавшемся зеркале над раковиной: лицо красное, горящее, волосы взъерошенные. Но в глазах, обычно таких отстранённых, горел непривычный огонь.       Неужели это был он? Человек в зеркале бегал, кричал, этот удар… И ведь действительно забил. Не просто так, а красиво. И они всё видели. Крош ревел как сумасшедший, а этот Стас молча пожал ему руку. Это важно — молчаливое рукопожатие умного человека дороже десяти криков Кроша.       Он снова ощутил тот самый момент, когда мяч после паса Стаса легким щелчком отскочил от его ноги и ввинтился в сетку. Это была не просто удача — это была точность. Чувство полного контроля, пусть и на долю секунды. Его мать бы умерла от страха, увидев это. Её мальчик с «больным сердцем» носится по грязному полю с какими-то хулиганами. А ведь это самое здоровое, что он чувствовал за последние месяцы, а груз постоянной настороженности, вечного ожидания подвоха, который он таскал на плечах все эти недели, куда-то исчез и растворился в пыльном воздухе футбольного поля. Впервые за долгое время в его голове стояла не тревожная тишина, а приятный, умиротворяющий гул. Он провел рукой по мокрым волосам.       Вот так. Вот так должно быть.       Внезапно до его ушей дошёл звук быстрых шагов и распахивающейся двери. Улыбка мгновенно сползла с лица. Но на этот раз Пинц не вздрогнул и не сжался. Он медленно повернулся, встречая взгляд Лосева без прежней растерянности, наполненный только холодной усталостью от этого бесконечного спектакля. Он чувствовал за своей спиной не пустоту, а отголоски смеха на футбольном поле, и этого было достаточно чтобы держаться прямо.       — Забавно на тебя со стороны смотреть. Бегаешь, краснеешь, стараешься… как цирковая обезьянка. Я вот даже не стараюсь, а ко мне всё равно все тянутся. Понял разницу, Пиндос? — Лосев прислоняется к косяку, блокируя выход, но делает это с какой-то неестественной небрежностью. Пинц закрыл кран, стряхивая воду с рук, избегая зрительного контакта.       — Мне не интересно. — он сухо отрезал, наблюдая за каждым движением собеседника.       — Ого, вот так мы заговорили? Кто-то польстил тебе из жалости, а ты уже хвостиком виляешь? Только не ври себе. Крош тебя позвал не потому, что ты такой интересный. Ему просто запасной игрок нужен был. Хотя, может, тебе же и лучше. Я вот сейчас на олимпиаду уеду, и кто тебя донимать будет? Пинц, не долго думая, развернулся и прошёл мимо него, но крепкая рука Лосева вцепилась в его плечо, сжав до боли.       — Думаешь, что можешь снова сбежать, как напуганная сучка? Фройденталь не дёрнулся. Он ощущал его горячее дыхание и запах той самой мятной жвачки. Хватка у Лосева была что надо: будь у Пинца меньше выдержки, мог бы и взвизгнуть. Но он лишь стиснул зубы и усмехнулся одним уголком рта. В его глазах вместо страха промелькнула насмешка.       — Серьёзно? Ты стоишь и ждёшь меня в туалете, чтобы прочитать этот заготовленный речь? Mein Gott, Лёш, у тебя есть хоть одна мысль в голове, которая не обо мне? Я уже начал волноваться, что ты сегодня больше не появишься. По-моему сучка ты здесь. Завидел меня и течёшь сразу. В глазах Лосева промелькнуло что-то дикое. Что-то, чего Пинц никогда не видел — признак чистой, неконтролируемой ярости. Однако всё быстро испарилось, стоило учителю физики распахнуть дверь.       — Ладно, братан, — Лосев расплылся в невинной улыбке, а его мёртвый хват превратился в лёгкое похлопывание по плечу. — Хороших выходных. — однако, он всё же нашёл момент пнуть рюкзак Пинца, прежде чем покинуть комнату.

***

      Погода в один из дней была удивительно солнечной — отличный повод для Пинца напитаться витамином, чтобы не выглядеть как мертвец с серыми кругами под глазами, которые при свете лучей хотя бы выглядели не так плохо. Стоило ему попасть под холодный свет квадратных ламп кабинета, как учителя сразу одаривали его обеспокоенным взглядом, а Нина Александровна даже несколько раз подходила, лишний раз интересуясь, всё ли в порядке. Конечно, было бы неплохо наладить ещё и сон, но для таких фанатиков как он это было непозволительной роскошью. Зарывшись в воротник чёрного пальто, он вдыхал свежий осенний воздух, сосредоточенно вырисовывая линии механическим карандашом, иногда недовольно вздыхая и под чистую стирая свежие линии ластиком, вместо того чтобы готовиться к контрольной. Может быть он и был не против размяться, но справка о проблемах с сердцем давала ему освобождение от всех физических нагрузок, кроме ЛФК, которое он желал видеть лишь в своих кошмарах — тут тебе не оборудованные залы с личным инструктором, а обглоданная годами палка и физкультурный мяч. Если бы хоть кто-то увидел его, катающимся на куске надувной резины с грацией пингвина, Пинц предпочёл бы долго не мучиться и молча проткнуть себя этой оздоровительной палкой, что и было причиной систематического игнорирования занятий. Но зато тайно курить никакие бумажки не мешали, а продавцы захудалых магазинчиков только рады были продать ему несколько пачек, да и с сигаретой в зубах, с привычным усталым взглядом он уже сходил за своего, хотя остальным предпочитал не показываться. В такую погоду было не лишним сделать парочку затяжек, но Пинц был уверен, что физрук этого не оценит, поэтому грыз карандаш, изредка бросая взгляд на поле, где остальные наматывали уже десятый круг лёгкой трусцой. Совместные уроки с другими классами ставили не так часто, поэтому он анализировал новые лица с искренним любопытством. Какой-то кудрявый парень навернулся на ровном месте, пока Крошечкин, бегущий рядом — он явно обгонял остальных на несколько кругов и уже десять раз помахал Пинцу — звонко рассмеялся и похлопал того по спине, пытаясь подбодрить, что явно вызвало у кудрявого раздражение. В другой стороне он видел Лосева и остальных одноклассников, которые, в отличие от первого, хотя бы делали вид, что пробежка для них интереснее, чем разговоры и смешки где-то в конце строя.       — Ого, Пинц, так мило, что ты оставил мне водички. — Лёша плюхнулся рядом с ним, хватая какую-то бутылку, которая ни одному, ни второму явно не принадлежала. Одну руку он положил на спинку скамьи поближе к Фройденталю, пока его нарочито невинные глаза уже заглядывали ему в блокнот.       — Пожалуйста. — спокойно ответил Пинц, бросив на него равнодушный взгляд, и медленно сдвинулся на пару сантиметров в сторону, подальше от собеседника. Но он успел обратить внимание, что в этот раз прозвучало его настоящее имя. «Почву прощупывает, рыжий мудак?»       В последнее время Лосев действительно удивлял Пинца. Видимо Лёша был настолько занят подготовкой к олимпиаде и получением хороших оценок, что стал реже донимать остальных, его в том числе. Сегодняшний день не стал исключением: вместо того чтобы выкинуть очередную избитую шутку про деда Пинца на уроке истории, Лосев почти не слушал лекцию и перечитывал учебник перед предстоящей контрольной.       — Зачем же так недружелюбно, друг мой? Весь урок чертишь свои каракули, и даже не поделишься? — голос Лосева приобрёл тот самый слащавый оттенок, ему не свойственный. Парень вытер пот со лба, а его беспокойные пальцы барабанили по спинке скамьи. Через пару секунд молчания он дёрнулся, обратно сокращая расстояние. — Мы же можем хорошо поладить, не думаешь? Ты не такой мерзкий, как некоторые…«натуры». — его взгляд был направлен куда-то в сторону поля, но Пинц не видел, куда именно, предпочитая не отвлекаться от чертежа. Он продолжал чертить линии карандашом, но теперь они не имели никакого смысла и просто ложились поверх рисунка. Лосев, как назло, был заглушкой для его мыслительного процесса.       — Ой, ладно, хер с тобой. — Лосев усмехнулся, напоследок касаясь того самого плеча, которое в прошлый раз трогал без подобного дружелюбия и вернулся обратно в строй под недовольные возгласы учителя. На контрольной по физике, как обычно, Лосев закончил раньше всех и уже развалился на стуле, тыкая в Пинца заточенным карандашом.       — Не надо. Тыкать. — Пинц дёрнул спиной, словно отмахиваясь от назойливой мухи. Эти приставания ему порядком поднадоели. Всю прошлую ночь он не спал, переписывая тетрадь, потому что каким-то волшебным образом нашёл её в рюкзаке порванной, поэтому сейчас чувствовал себя словно выжатый лимон, пытаясь выдавить хоть какие-то знания и из последних сил перенести их на бумагу.       — Йа-йа, васис дас? Я ваших слов не понимать! — Лосев самодовольно улыбнулся, обнажая клыки. Он махал карандашом словно маятником: нарочно с издёвкой, будто пытаясь взять его «на слабо».       Внезапно Пинц смял клочок бумаги, на которой писал черновик, и развернулся к нему, краснея от злости:       — Да что ты пристал, ублюдок?! — он выхватил карандаш у Лосева и швырнул его на пол, привлекая внимание всего класса. Поняв, что только что сделал, он вжался в кресло — все взгляды теперь были устремлены на него, а тишина висела в воздухе словно тяжёлая гиря.       — Всё нормально? — учитель поднял голову, наблюдая за ними.       Пинц молча кивнул и поднял карандаш. Когда его пальцы подхватили огрызок с пола, за своей спиной он услышал пронзительный шёпот.       — Кучеряво базаришь, пиндосня. Я бы на твоём месте за языком следил. –эти слова прошлись по Пинцу холодными мурашками. Он молча встал, хватая листок, и с молниеносной скоростью вышел из класса.       В коридоре тихо. Лишь Беспокойные шаги эхом поспевали за ним.       — Идиот… Verdammter Arschloch… blöder Idiot… Fick dich doch, Scheißkerl… Один и то же самое всегда…       Он бросил листок в карман, сел на диванчик у окна и обречённо положил пальцы на виски, пытаясь успокоить пульсирующую злость. Впервые за долгое время он был по-настоящему зол, ведь он знал, что подстава с тетрадью была намеренной — без неё допуска к контрольной от их принципиального физика он мог не ждать. Конечно, он бы мог ответить что-то язвительное, как в прошлый раз, но ему не хотелось показывать Лосеву, что тот успешно вывел его на эмоции. А Лосев нарочно пробуждал в нём те черты, которые он ненавидит в себе больше всего. Глупо было ожидать, что всё пройдёт гладко. Пинц встал с диванчика и прошёлся туда-сюда, а затем снова сел. Потом снова встал. Снова сел. Неприятный жар в его груди волной разошёлся по всему телу, а руки сжались в кулаки. Будь он чуть менее осведомлён о бюджете школы и хлипких гипсокартонных перегородках в коридоре, возможно, его кулак бы уже прилетел в одну из них       — Чего это ты тут расселся? — незнакомый голос послышался рядом с Пинцем, нарушая поток его мыслей. Он поднял голову и увидел высокого худощавого парня, появившегося словно из ниоткуда. Тот сжимал в руках какой-то сборник стихов.       — А тебе какой дело? — Пинц недовольно фыркнул и отвёл взгляд, его речь была сбивчивая и резкая. Он явно не был настроен на новые знакомства. — Разве у тебя урок нет?       — Да так… Наблюдаю. — незнакомец сел рядом, — Я из медпункта иду. На алгебре паническая атака случилась, взял упаковку глицина. Это такое состояние, когда… — парень украдкой посмотрел на Пинца, выжидая его реакцию на интереснейший рассказ, но тот лишь задумчиво смотрел в стену, от чего парень нахмурился — неужели ему совсем неинтересно? — В общем, я Марк. Из десятого «А». А тебя как зовут?       — Зачем? — Пинц процедил, а затем немного смягчился. — Я Пинц. Фройденталь. Из десятого «бэ». Марк прищурил глаза, теребя корешок книги.       — Хорошее имя. И звучит. Хорошо.       — Не все так думают. — Пинц усмехнулся, изучая взглядом слегка смятый сборник.       — Ну и зря. — Марк откинулся на спинку дивана. — У нас тут вообще имена дурацкие. И люди дурацкие. Даже погода. Холодно так, противно… У меня всё время ноги промокают. А ещё кудри от влажности совсем пожухлыми становятся. — он недовольно накрутил прядь на палец и надулся.       — Вау. — Пинц подпёр голову рукой и внезапно усмехнулся. — А ты настоящий… как сказать…       — Эстет?       — Нытик.       Марк насупился, явно оскорблённый.       — Это ложь! Да что ты вообще понимаешь! Ручищи видел свои? Немец пролетарский. — он взмахнул руками, а затем скрестил их, отворачивая голову.       Пинц поднял брови, но не стал спорить. Что за обзывательство такое? Он лишь пожал плечами.       — Да ладно, я привык. — Марк снова посмотрел на него, слегка успокаиваясь. Его палец сминал уголок мягкой обложки.       — Нас, творцов, мало кто понимает. Такой как ты и подавно не поймёт. Пинц наклонил голову, находя парня с каждым словом всё более забавным.       — Почему? Я тоже творец немного.       — Н-да? Слабо верится. — Марк высокомерно задрал подбородок, накручивая другую прядь так, что его пальцы побелели. Но когда Пинц протянул ему свою бумажку, он выдернул её из рук, рассматривая содержание. Какое-то время он молчал, но скоро в его глазах промелькнуло своеобразное признание.       — Ничего не понял. — он вернул листок, но теперь вместо высокомерия можно было расслышать более мягкие нотки. — Но в твоих линиях чувствуется жизнь так же, как и в моих строках. Это главное. — Марк улыбнулся, искренне, а затем глубоко вздохнул. — Жалко не все могут это оценить. Тебе, наверное, тяжело в классе приходится.       — Ты про Лосева? Знаешь его? — Пинц вопросительно поднял бровь. Марк рассмеялся.       — Легче сказать кто из наших его не знает. Он тут для всех нас заноза в заднице. Однажды прочитал моё стихотворение на весь коридор, так я три дня в школе не появлялся, — он дёрнулся, вспоминая неприятное прошлое. — Да и не только из-за этого… У нас с ним своя история, всё заведение на уши подняли. Многого тебе знать не надо, но… В общем, его могли бы и выгнать за проделки, но он больно умный. Здесь, знаешь ли, отличников не так много, не говоря уже об олимпиадниках.       — Ясно. — И тогда Пинц понял, что знает очень мало о Лосеве и обо всём, что происходило в этой школе до него. Каждый с кем он познакомился за это время знал рыжего лично. Возможно, у каждого из них были свои личные счёты, и появление Пинца лишь стало закономерным камнем преткновения. Марк смотрел как Пинц отрешённо переваривает информацию, а потом встал в позу уверенного в себе человека:       — Знешь что? Забудь о нём. Он просто идиот. Думаешь, у него есть настоящие друзья, такие как мы? Думаешь, он кому-то нужен?! — Марк приложил руку к груди, явно воодушевлённый собственной речью. — Мы должны держаться вместе, понимаешь? Ты и я, а вместе мы словно… э-э-э… Геральт и Лютик!       — А мы друзья? — Пинц посмотрел на него с недоумением. Он знает этого парнишу три минуты, а тот уже считает его товарищем. — Когда мы друзья?       — Сейчас! Сейчас мы друзья! — Марк пробурчал, раздражённо тряхнув кудрями. — Знаешь, я хороших людей издалека вижу, а ты вроде ничего. Вот посидел я с тобой и сразу всё осознал. Натура тонко чувствующая, понимаешь…       — Хорошо, хорошо. Я понял. Геральт. Лютик. Друзья. — Пинц вздохнул, понимая, что теперь чудак от него не отвяжется. Он не возражал, даже наоборот — Марк если и был со странностями, то с такими же как у него самого, только чуть менее… приземлёнными. Это грело ему душу.       — Вот и ладушки. — Марк удовлетворённо хлопнул ладонью по книге, собираясь уходить, но вдруг остановился, будто засомневавшись. — Кстати, Марк — не моё настоящее имя. Меня вообще-то Боря зовут. Просто это звучит, сам понимаешь, не так эстетично.       Пинц молча наблюдал как его новоиспечённый приятель уходил слегка смущённым обратно на урок. Видимо, это признание далось ему очень трудно.

***

      — Найдите ЭДС и внутреннее сопротивление источника. Постройте зависимость…       Лосев сразу притянул схему к себе, потирая руки.       — Собирать буду я. Ты только всё испортишь.       — Да пожалуйста, — Пинц откинулся на кресло и взялся за карандаш, — Смотри плюсик и минусик не перепутать. — он начал сосредоточенно вырисовывать таблицу.       Лосев лишь раздражённо закатил глаза, пока его пальцы перебирали проводки. Другая рука выкрутила реостат на ноль.       В последнее время он вёл себя как-то более спокойно по отношению к немцу. Даже сейчас, сидя на лабораторной, он ни разу не бросил обидной шутки и не предпринял попыток его задеть. Это только убеждало Пинца в том, что его напарник куда проницательнее, чем может показаться.       — Сейчас сделаем всё по красоте, за три минуты управимся. — сверясь со схемой, с видом старательного ученика он подключил амперметр и вольтметр, а затем театрально поднял руки вверх, будто установка была из хрусталя: — Ну вот. Ты там готов? Я включаю!       — Подожди. Рамочка кривой немного. — Пинц стёр ластиком верхнюю линию.       — Да потом дочертишь, ну ёмаё! Вас там в немеции на одном заводе штампуют что-ли? — он уже включил схему, но результат восторга не вызвал: стрелка амперметра резко соскочила в конец шкалы, а бедная лампочка вспыхнула и быстро погасла.       — Ты что творишь?! — Пинц наклонился к прибору ища корень проблемы, от чего Лосев машинально отклонился назад, его глаза расширились от неожиданности, — У тебя почему реостат на ноль?! — блок питания уже начал нагреваться, а один из учеников за партой спереди вопросительно поднял голову, учуяв запах горелых проводов и судорожно начал проверять собственную установку. Пинц быстро выдернул вилку из розетки и посмотрел на партнёра, который растерянно развёл руками.       — Так уж и быть, настраивай сам. Я сегодня… не в форме, да. — он резко забрал у него тетрадь и начал выводить формулы, на что Пинц лишь скептично поднял бровь и принялся настраивать всё заново самостоятельно.       — Пиши. «И» равно ноль два. «У» равно один и три. — он взглянул на рыжего, который действительно прислушивался ко всему, что он говорит и с аккуратностью выводил буквы и цифры, изредка «угукая». Учитель, Олег Витальевич, неторопливо подошёл к ним и удовлетворительно кивнул.       — Отлично. Главное расчёты сделайте точные. — как только физик повернулся к ним спиной, Лосев язвительно огрызнулся:       — Ой, а без вас не знали, да? — он хихикнул, посмотрев на Пинца, но тут же понял, что слишком расслабился и снова нахмурился, направляя внимание обратно на листок. — И вообще это ты виноват. Нечего отвлекать меня.       — Конечно. Сам блок поджигать, а я плохой.       — Я просто хотел побыстрее закончить. — парень фыркнул, на что второй лишь обречённо вздохнул.       — Руками сначала пользоваться научись, Professor. С соседней парты послышался голос одного из мальчишек:       — Эй, парни, поделитесь расчётами?       — Нет! — отрезали оба в унисон, и только потом бросили друг на друга недовольный взгляд.       Как только прозвенел звонок, они молча стали собирать вещи не перекинувшись и словом. Если бы не бурлящая школьная обстановка вокруг, эта сцена выглядела бы максимально нелепо.       Неловкое молчание затягивалось. Пинц, чувствуя себя обязанным его прервать — всё-таки работу они так или иначе сдали — неуверенно кашлянул.       — Ну… хоть лампочку новую менять не пришлось.       Лосев, застёгивая рюкзак, бросил на него быстрый взгляд. На его лице мелькнула тень привычной усмешки, но какой-то… усталой.       — Да, повезло. Нашего великого физика на новую бы не хватило, — отозвался он, но без обычной едкости. Сказал это скорее по инерции. Он замер на секунду, словно и сам удивился собственной вялости. — Слушай, насчёт той тетради, и того, что я сказал…       Пинц насторожился, ожидая очередной колкости. Но Лосев не продолжил, а лишь раздражённо провёл рукой по волосам, смотря куда-то в сторону.       В этот момент из-за спины Пинца раздался жизнерадостный голос:       — Фройденталь! А я тебя по всей школе ищу!       Марк, сияя, подскочил к их парте, совершенно игнорируя Лосева. Он схватил Пинца за локоть.       — Пошли в столовую, мне надо показать тебе кое-что. Я такой классный оборот в четверостишье вплёл, ты должен это услышать! — он наконец заметил рыжего и на мгновение смолк. Его брови поползли вверх с преувеличенным интересом. — О, Лосев. А вы тут вдвоём? Что-то вроде… внеклассной активности?       Лосев медленно поднял на него глаза. Его лицо стало абсолютно непроницаемым, каменным. Взгляд, которым он окинул Марка, державшего Пинца за руку, был холодным и тяжёлым, как свинец.       — Борька, — произнёс он с мнимой слащавостью, смакуя это имя на языке. — А твои панические атаки прошли? Или тебе личный психолог понадобился?       Марк фыркнул, но пальцы его на руке Пинца слегка сжались.       — Ну, мы пошли, не будем мешать твоим… экспериментам. — он уверенно потянул ошеломлённого Пинца за собой.       — Пинц, шевелись, а то всю курочку в кляре растащат!       Пинц, смущённый внезапностью происходящего, позволил увлечь себя. На пороге класса он инстинктивно обернулся.       Лосев стоял на том же месте, оперевшись ладонями о стол. Его поза была напряжённой, плечи подняты. Он не смотрел им вслед, а уставился в окно, но по резкому углу его скулы и плотно сжатым губам было ясно — эта картина вызвала у него что угодно, но не равнодушие. Казалось, воздух вокруг него сгустился и застыл.       Марк, таща Пинца по коридору, болтал без умолку, но Пинц почти не слушал. В ушах у него звенела тишина, повисшая после ухода, и стояло это каменное, ничего не выражающее и оттого ещё более красноречивое лицо Лосева.       Марк жевал кляр, бесцеремонно роняя крошки на свой сборник. Переключив взгляд на друга, он обратил внимание на то, как Пинц мучает кашу вилкой.       — Как ты ешь эту гадость?       — Экономия, — Фройденталь поднял вилку высоко над тарелкой, от чего кусок манки звонко плюхнулся обратно. — Мне нужен дорогой деталь для проекта. Придётся откладывать деньги.       — Ясно. Жертва ради искусства. Я же говорил, что мы похожи! — Марк с одобрительной ухмылкой кивнул, но она быстро сползла с его лица. — Чего от тебя Лёша хотел? Опять доставал?       — Нет вроде. Я сам не понял. Сначала грубый, потом нормальный. — Пинц проглотил кашу, слегка морщась от комочков. — Недавно в туалете меня… как это сказать. Прижал.       — Серьёзно? — глаза Марка удивлённо расширились. — Ты бы Владу сказал, может он что-нибудь придумает. С тех пор как Лосев тогда до меня докопался, они вообще рассорились окончательно.       — Давай не будем… — Пинц машинально отмахнулся. — Об этом. — он знал, что всё равно бы так не поступил. Бежать к кому-то ещё при первой же возможности совсем не в его стиле.       — Согласен, — юноша кивнул, — Много чести. — он доел курицу и сложил вилку на тарелку. — Я вот что думаю, может нам в компьютерный клуб сходить? Только нормальный, с плойкой и в центре, места найдём. Я тебе как раз Петербург покажу по дороге.       — Почему бы и нет. — Пинц пожал плечами, окончательно забросив попытки доесть это комочковое безумие.       Компьютерный клуб был местом, где время текло иначе. Запах пластика и пыли смешивался с гулом системных блоков. Здесь, в полумраке, подсвеченном мерцанием мониторов, Пинц чувствовал себя расслабленно. Здесь царила логика, пусть и виртуальная, а его пальцы легко скользили по клавиатуре, пока Марк, сидевший рядом, азартно ругался, проигрывая очередной раунд в гоночный симулятор. Пинц его почти не слышал — его мысли были далеко: они возвращались к кабинету физики, к тому странному, почти нормальному выражению на лице Лосева, когда тот пытался извиниться. К тому, как мгновенно оно сменилось ледяной маской, когда появился Марк. Этот хаос в мятой рубашке был для Пинца сложнее любой головоломки. В нём не было последовательности, только всплески непредсказуемой энергии, которые то обжигали, то заставляли задуматься.             Когда Марк швырнул мышку с недовольным возгласом, тем самым возвращая его в реальность, он сжал и разжал пальцы:       — Не психуй. Давай ещё. И это был один из тех редких вечеров, кода он наконец откинул все лишние мысли и расслабился на игровом кресле.

***

      Школьное утро начиналось как обычно, с бурлящего потока учеников, мокрых мешков с уличной обувью и очереди в гардеробе. Никому не было дела до предстоящей олимпиады, разве что парочке учеников, остальные жили свою жизнь, сосредоточившись на своих собственных проблемах. Но Пинц ощущал странное напряжение, будто воздух сгустился перед грозой. Дойдя до кабинета физики, он мог с уверенностью сказать, что все грозовые тучи сгустились именно там.       — Посмотрел я, значит, ваши контрольные. — Олег Витальевич разочарованно постучал кипой листов с работами, — И результат меня очень расстроил. Сегодня будем подробно разбирать ошибки. Но сейчас не об этом. — он снял очки и рукой опёрся о стол, — Его взгляд скользнул по классу, на секунду задержавшись на Пинце, а затем перешёл на Лосева, который развалился на стуле с видом полного безразличия, но пальцами нервно барабанил по крышке парты. — Касательно олимпиады. Состав команды… претерпел изменения.       В классе воцарилась тишина, нарушаемая лишь шуршанием портфеля одного из одноклассников, который пытался незаметно достать шоколадку. Все понимали, о ком речь. Лосев медленно выпрямился, его поза стала неестественно напряжённой.       — Мы с Ольгой Николаевной приняли решение, — Олег Витальевич говорил тщательно подбирая слова. — Что нужно дать шанс проявить себя тем, кто показывает не только блестящие знания, но и высочайшую дисциплину и собранность. Олимпиада — это ответственность перед школой. Лосев резко поднял голову. Его расслабленное выражение куда-то исчезло, сменившись неподдельным изумлением.       — Это что, шутка? — вырвалось у него, голос звучал сдавленно.       — Это решение моё и завуча, Алексей, — учитель говорил твёрдо, устало проводя рукой по лбу, — Твои знания вне конкуренции, но мы решили дать шанс проявить себя другому ученику. Фройденталь показывает потрясающие результаты, и он… более стабилен. — когда физик упомянул фамилию Пинца, тот нервно дёрнулся и поднял голову, мгновенно забыв об учебнике, который пару секунд назад с интересом изучал, совсем не ожидая такого поворота событий.       Воздух вырвался из легких Лосева, словно его ударили кулаком в живот. Он медленно повернулся к Пинцу, и в его глазах было нечто большее, чем ярость. В них блестели предательская боль и недоумение.       — Ты! — прошипел он. — Ты этого добивался?!       — Я ничего не просил, — Пинц повернулся, всё ещё ошарашенный новостью и поймал себя на том, что его фраза прозвучала как оправдание. Окинув взглядом класс, он заметил, как все ученики ошарашено глядят на них, а Полина охнула, прикрыв рот рукой.       — Не пизди! — Лосев резко встал, сжимая кулаки. Его голос стал громче и выше, а в глазах горело что-то дикое. Казалось, он больше не замечал ничего вокруг, за исключением Пинца, и тот впервые по-настоящему понял, что для Лосева эта олимпиада значила гораздо больше, чем просто возможность блеснуть знаниями. — Ты с самого начала хотел занять мое место! И нашел способ! — одним резким движением ладони он смахнул все вещи с парты Фройдеталя на пол и пулей вылетел из кабинета, игнорируя замечание учителя.       Пинц лишь тяжело вздохнул, подперев лоб ладонью.