"Проделки Сущности"

«Пачкая руки в чужой крови, мы в очередной раз убеждаемся, насколько мир безбожен».

Токио, 2018. Квартира в районе Сибуя.       Ветер прохладный, влажный, словно пелена изо рта. Он скользит по оголённым позвонкам, выпирающим из-под прозрачно-белой кожи, цепляясь за рёбра, нащупывая пульс, который бьётся где-то глубоко и лениво под шеей.       Лежать проще, чем дышать. Дышать проще, чем помнить. А существовать в этом вечном затуманенном течении таблеток и порошков кажется единственно возможным вариантом.       Антидепрессанты обезболивают всё: суставы, изношенные годами напряжения, желудок, сожжённый кислотой и алкоголем, даже кожу, которая в иные дни кажется одной сплошной открытой раной.       Но память они не берут.       Она впивается в извилины осколками и никуда не девается.       Белая, когда-то накрахмаленная простыня сползает на пол, жадно впитывая в себя разлитое вино, пахнущее тоской. Оно образует на ткани алое пятно. Осколки красивых ажурных бутылок, этих хрустальных грёз, купленных в порыве наивной веры, усыпали ламинат, сверкая в тусклом свете уличных фонарей, купаясь в багровой луже.       Это не её кровь.       Или её? Она уже не помнит.       Запах спирта давно въелся в волосы, которые теперь пахнут не шампунем, а дешёвым баром в три часа ночи и его руками. Алкоголь пульсирует в висках тупым, ритмичным гулом и растекается по голубым, тонким, как паутина, венам на запястьях…       Запах в комнате слоистый, как разрез её падения: верхний ярус — сладковатый и приторный перегар. Ниже — соль, въевшаяся в шторы и подушки. Ещё глубже, на самом дне, что-то грязное, телесное, тёплое.       Запах секса без желания. Запах его кожи, смешанный с дорогим одеколоном и сигаретным дымом. Запах, который он оставляет на постели и на её коже до следующего своего визита.       Она ненавидит его за это. Но ненависть такая же изношенная и выстиранная, как эта простыня. Она терпит, потому что альтернативой терпению является ничто.

А ничего она боится больше, чем его.

      Боль острая и ржавая.       Ненависть, густая и чёрная.       Предательство холодное и скользкое, как нож в ребро.       Она ненавидит всё это, но ещё больше ненавидит себя за то, что чувства всё ещё там, живые, шевелящиеся под наркозом. Отчаяние сдавливает горло тугой невидимой петлёй, но истошный вопль, рык, крик о пощаде так и остаётся комком колючей проволоки где-то в глубине грудной клетки, царапающим изнутри.       В ушах стоит гул. Не от оглушительной музыки, которая давно умолкла, а после долгой тишины. Звон опустошения.       Поджав колени к животу, скрутившись в позе эмбриона, который вовсе не хотел рождаться, девушка тянется за стаканом с водой, но он, к несчастью, оказывается пуст. Зато рядом она нащупывает смятую пачку от «Лаки Страйк».       Но курить не хочется.       Хочется, чтобы лёгкие наполнились чем-то иным, а не этим спёртым воздухом. Желудок вдруг сжимается от голода, и она поднимается на локте, чтобы осмотреться, где сейчас. Движение отзывается болью во всём теле, как будто её собрали из осколков и плохо склеили.       В зеркале на противоположной стене двигается существо с чужим лицом. На фоне воспалённых, пронизанных лопнувшими капиллярами белков заметны лишь потускневшие, утратившие всякий блеск чёрные зрачки.       Он когда-то любил цвет её голубых радужек, говорил, что они похожи на лёд под зимним солнцем. Но в итоге, как это всегда бывает, пожелал, чтобы тьма поглотила в ней все остатки красок, и она послушно растворила их в химическом составе собственной крови.       Она падает обратно на подушку. Слёзы — это не рыдания, а тихое, беззвучное отчаяние. Они скатываются к вискам, прочерчивая мокрые солёные дорожки по впалым острым скулам.       Запутанные волосы, белые, как первый снег и, как правило, пепел, раскидываются по подушке, которая пахнет её болезнью. Она ненавидит и их, эту белую пелену, напоминание о том, какая судьба — стерва, а везение — сука. Хочется вырвать волосы с корнем, содрать со скальпеля, чтобы ничего не напоминало о нём.       Ничто не должно напоминать о нём.       Но всё в этом проклятом мире ей всегда, неизбежно, тычет в лицо его именем: Харучиё Санзу.       Как он вообще посмел вернуться через столько времени…       Его имя витает в запахе сигарет на ветру, мелькает в чёрной одежде прохожих, звучит в ритме тяжёлой музыки из соседней квартиры и значится на логотипе иглы и таблеток.       Оно — проклятие, начертанное на её костях.       Скоро он вернётся. И всё это — эта немощь, эти слёзы, это ожидание закончится, сменившись другой, более живой и потому более невыносимой агонией.       Стеклянный, ничего не выражающий взгляд устремлён в потолок, в паутину трещин, похожую на карту разрушенного города. Выжигать в нём дыру, смотреть сквозь бетон и дальше в холодную пустоту — вот на что сейчас хватает сил.       Когда же этому придёт конец?       Не тогда ли, когда он уйдёт а тогда, когда прекратится время между его приходами, эта липкая бесконечная пауза бытия?       Она гадает, сколько ещё нужно телу, чтобы разложиться на части, чтобы плоть отстала от костей, а кости рассыпались в прах, и он бы, наконец, увидел её в её первичном, истинном облике — ничем.       Просто местом, которое можно занять.       Просто тишиной в его ушах.       Медленно, с усилием, будто поворачивая ржавые шестерни в черепе, она переводит взгляд по комнате. Останавливается. Замирает. Видит в проёме распахнутых настежь дверей на балкон, за которым клубится ночной неоновый туман Токио, стоит девушка. Стоит спиной, неподвижно, как белёсая статуя, забытая на краю пропасти.       Её длинные смоляные, отливающие синевой волосы ниспадают ей до самых щиколоток, раздуваясь по ветру тяжёлым живым маревом. Они похожи на бездонную ночь, запечатлённую в стеклянной рюмке. На излияние чёрной крови из вены.       Ветер яростно треплет полы её свободного белого платья, простого, почти больничного, которое облегает худощавое, почти исчезающее от голода тело. Извивается вокруг него, пытаясь задраться выше, обнажить то, что скрыто.       Проходит несколько секунд и тиканье часов является единственным звуком в квартире, кроме гула в ушах, прежде чем незнакомка осмеливается повернуться к ней через плечо. И ещё столько же, прежде чем уже она находит в себе силы, собрав остатки воли в кулак и рассмотреть черты чужого лица.       Лицо странницы безупречное и оттого пугающее. Фарфоровая кожа, лишённая не только румянца, но и изъянов, будто у куклы. Губы сочного, почти неестественного вишнёвого цвета, будто только что пили кровь.       И глаза… глаза оказываются её глазами.       Голубые. Яркие, сияющие, полные жизни, которой здесь, в этой комнате, не было уже много лет.       — «Ангел…» — мелькает в затуманенном, отравленном сознании, когда на лице странницы расплывается улыбка. Широкая, ослепительная, пугающая своей неестественной искренностью.       Улыбка, которую она забыла, как забывают детство.

Неужели смерть, наконец, соизволила прийти за ней?

      Сложив тонкие руки за спиной, в молитвенном жесте, девушка делает несколько шагов вперёд. Бесшумных. Её босые ступни ступают по холодному ламинату, не обращая внимания на осколки.       Девушка на кровати зажмуривается, ожидая хруста, ожидая, как стекло вопьётся в невинную плоть. Но ни звука не следует. А когда она открывает глаза, то видит, как из порезов на бледных ступнях незнакомки сочится вишнёвая, почти чёрная в полумраке кровь.       Она растекается маленькими лужицами.       Но стоило только моргнуть, отвести взгляд и снова вернуть, как разрезы затягиваются, будто их и не было.       Только тёмные капли остаются на полу — свидетелями сошествия Бога.       Сердце, долго бившееся лениво и глухо, вдруг начинает колотится с такой силой, что тело толкает в кровать. Тошнота, знакомая и чужая, подкатывает к горлу. Затылок пронзает тупая рассеянная боль, будто от удара.       — «Галлюцинация. Должна быть галлюцинация…» — думается ей.

Что он ей подсыпал в этот раз?

Что она сама приняла, забыв счёт?

      Девушка тянет голову вверх, пытаясь приблизиться, разглядеть, ухватить взглядом эту невозможность. И странница, как будто уловив её движение, вдруг сама падает на колени перед кроватью.       Теперь их лица оказываются на одном уровне, разделённые лишь сантиметрами отравленного воздуха.       Темноволосая девушка смутно отмечает поразительное сходство черт: тот же разрез глаз, те же скулы, тот же овал лица. Но незнакомка кажется её искажённым, вывернутым наизнанку отражением.       Приторно-живой там, где она мертва, пронзительно-счастливой там, где она знает только боль, необычайно красивой в своей девственной чистоте — там, где она чувствует себя уже использованным телом.       Неужели именно такой она была в тот далёкий вечер, когда он впервые пообещал ей целый мир, а она, глупая, доверчивая девочка, поверила ему?       Именно такой он хотел её видеть?       Вечной, яркой, нетронутой?       И он… он казался таким же.       По крайней мере, тогда, в начале, она так думала.       — Кто ты? — хрипло выдыхает. — Помоги… мне…       Девушка с трудом приподнимается вверх, тащя за собой тёмные локоны по постели. Кости хрустят протестом.       А Ангел склоняет голову набок, словно изучая её. Губы странницы почти не шевелятся, но голос звучит где-то в голове той, к кому она обращается. Чисто и звонко, эхом разносясь по пустым уголкам её сознания:       — Ты помнишь… как всё началось?

Когда всё началось?

      Началось ли это с первой таблетки, которую он протянул со словами «это поможет»? С первого поцелуя, от которого пахло ложью и тем, что после он её бросит? Или гораздо, гораздо раньше, в тот вечер, когда мир сузился до размеров смрада ночного клуба, а жизнь повернула на путь, ведущий сюда, к этой пустой кровати и этой безысходности?

Он запер её здесь и не хочет выпускать.

      Её снова мутит. Контуры незнакомки плывут, расплываясь в дымке.       Это не может быть явью.       Это последняя стадия.       Распад уже начался…       — Ты должна вспомнить, — шепчет голос уже прямо в ухе, хотя губы Ангела остаются неподвижными. — Ты должна вспомнить, Карми.

Карми?

Таково её имя?

      Лоб странницы, холодный, как мрамор, касается горячего потного лба Карми. И её улыбка становится ещё шире, неестественнее, почти до ушей, обнажая слишком ровные, слишком белые зубы.       И память, не спрашивая разрешения, не слушая воплей протеста, хватает Карми за горло и тащит. Вниз, сквозь слои времени, сквозь годы и дозы, секс, насилие, предубеждения… К самому первому дню.       К дню их первой встречи.       К тому, что навсегда вросло в неё, как заноза, от которой пошло заражение.       К вечеру, который в её личной искажённой памяти остался одновременно и самым ярким пятном, и чёрной дырой, затянувшей всё остальное.

Он испортил ей жизнь.

      Если бы можно было только вернуться назад…       Вернувшись, Карми бы, не задумываясь, схватила первое, что попалось бы под руку — бутылку, нож, осколок — и вонзила бы ему прямо в грудную клетку, туда, где, как она потом узнала, билось его равнодушное и жестокое сердце…

***

Токио, 2005. Клуб «Генезис», Йокохама.       Карми не помнит дороги. Ноги несли её сами, ведомые мышечной памятью отчаяния, по мокрому от недавнего дождя асфальту, отражающему неоновые кляксы вывесок. Она бежала в единственное знакомое и безопасное место — в клуб, в «Генезис». В место, что, как чёрная дыра, засасывает тех, кому некуда больше деться от самих себя.       В здании бывшего склада три этажа голого потрескавшегося бетона, облепленного плакатами и граффити. Музыка здесь громкая, почти оглушающая. Монотонный тяжёлый бит, как приступ аритмии. Он вытесняет мысли, заглушает внутренний голос и, наверное, в этом его главная ценность: тишина в голове.       Воздух внутри густой, липкий, почти осязаемый. Смесь из табака, дешёвого парфюма, пота, алкоголя и чего-то сладковатого. Карми вдыхает эту смесь жадно, и её тело, уже нагруженное парой таблеток из материнской аптечки — отзывается лёгкой волной тошноты и отстранённости.       Генезис принадлежит местной банде, прозвавшей себя как Поднебесье. Кай, лучший друг Карми, вертится здесь на побегушках у местных «авторитетов». И именно это даёт девушке не столько привилегии, сколько смутное, уродливое право на присутствие.       Каждый глоток — маленькое самоубийство, акт насилия над собственными рецепторами. Но это насилие направлено вовнутрь, туда, где гнездится другое, куда более мучительное чувство — тягучее, безнадёжное влечение к тому, кому Карми не нужна. К Каю.       Он — её первая и единственная забота. Соседский мальчишка с тёмными волосами и карими глазами, который в далёком солнечном детстве был её защитником. Кай разбивал коленки, защищая её от дворовых задир, и обещал сквозь сломанный зуб и улыбку: «Не реви, лучик. Я всегда буду рядом».       Карми верила ему. А потом детство кончается. И их мир изменился, стал жёстче, обрёл резкие контуры сильных и слабых, власти и денег, уличного авторитета в рядах «Поднебесья» и горькой истины под названием: смерть.       Кай тоже изменился.       И его обещание «всегда быть рядом» стало чем-то уродливым и страшным. Кай бывает с ней груб. Пренебрежителен. Кай жесток. Его воспитательные методы сводятся к кулакам и унижениям. Он бьёт её за провинности, за существенные и вымышленные, оставляет ей на коже синяки, служащие напоминанием о том, что не нужно его позорить. Но он же и постоянно вытаскивает Карми из самых жутких передряг, платит долги, которые она набирает в подобных местах, приводит домой и оправдывает её перед матерью, когда она теряется совсем.       Это извращённая, токсичная забота, единственная форма любви, которую они двое знают. Карми не ненавидит его. Карми любит Кая. А вот Кай терпит присутствие Карми, как терпят надоедливую, но привычную тень.       Иногда с раздражённым вздохом, иногда с коротким «отстань».       Позволяет ей носиться за собой, как побитой собаке, которая не знает другой миски.       Может, ему её жалко.       Жалко это бледное, вечно хмурое существо с синяками под глазами от бессонницы, у которого кроме него в этом огромном враждебном мире действительно нет никого.       Ведь Кай — единственный, кто о ней заботится. Он не любит её. Это Карми понимает с мучительной, ежесекундной ясностью каждый день. Убеждает себя в обратном. Ведь Кай и не отпускает её. Это хуже, чем ненависть. Это пытка надеждой.       Надеждой, что однажды в его глазах, скользнувших по ней, мелькнёт не досада, а… взаимность. Что он оглянется и увидит не надоедливую девочку, а женщину. Её рядом с ним. Именно эта надежда, вечно живая, вечно кровоточащая, и заставляет Карми сейчас сжимать стакан до хруста в пальцах.       И сейчас Кай знает, где она. И молчит. Потому что «Генезис» его территория. И здесь, в стенах этого бетонного гроба, Карми под его смутной, условной охраной. И пить ей здесь позволено. Конечно, до того момента, пока он вновь не вздумает напомнить ей о нужном месте.       Алкоголь Карми никогда не любила — горький вкус, противное послевкусие, унизительная слабость после. Но он самый доступный и социально приемлемый способ разбить себя в дребезги.       Карми заказывает джин с тоником, что подешевле. Делает первый глоток. Жидкость обжигает язык и горло мерзкой лекарственной горечью. Она сглатывает, чувствуя, как по пищеводу растекается волна искусственного тепла. Физическое жжение перекрывает душевное.       Это обмен: моральная агония на физический дискомфорт.       Неравноценный, но единственно возможный.       Карми поворачивается спиной к мельтешащему танцполу, уставившись в потускневшее дерево стойки. На её бледной, почти прозрачной коже под глазами лежат фиолетовые синячные тени. Хроническая отметина бессонницы, недоедания и постоянного нервного напряжения.       Это уже как родинки.       Её длинные чёрные волосы, распущенны и чуть спутаны после бессонной ночи и ссоры, падают каскадом, создавая завесу между ней и барменом. За этой завесой она в относительной безопасности.       Ещё стакан.       Она пьёт не для веселья, не для смелости.       А может, всё же для того и другого.       Ведь Карми методично, с отвращением заставляет себя опустошать стакан за стаканом, пытаясь растворить в этой горечи постоянное глухое раздражение ко всему сущему.       К этим телам, слипшимся в танце, к этим кривым, дешёвым улыбкам. Она ловит на себе взгляды быстрые, скользящие. Одни смотрят с плохо скрытым отвращением на её растрёпанный вид, другие — с презрительным любопытством. Девушки её возраста, стоя у барной стойки рядом, накутанные в модные тряпки, отводят глаза, кривя губы.       Ей стыдно. Жгуче, остро. Но стыд тонет в общей волне онемения, становясь просто ещё одним фоновым ощущением, как холод стакана в руке или липкость пота на спине. Вроде стыдно. А вроде бы и похуй.       Это физиологическая потребность содрать с себя кожу.       Но куда ещё ей было пойти?       Из дома мать её выгнала, по крайней мере, на сегодняшний вечер. Ну а Карми и перечить этому не стала: надела кроссовки на босую ногу, натянула старую футболку Кая, слишком большую для неё, и выбежала в ночь, оставив за спиной рыдания матери.       Звуки, от которых хочется забиться в угол и зарыдать самой во весь голос.       Границы реальности плывут окончательно. Мысли текут вязко по кругу, как испорченная пластинка: ненависть к матери за её слабость. Ненависть к Каю за его тупую жестокость. Ненависть к себе…       Именно в этот момент, когда Карми уже почти растворяется в собственном отравленном сознании, у входа возникает движение. Не обычная толкотня. Толпа шевелится и расступается не от толчка, а от молчаливого давящего присутствия.       Группа парней в чёрных токкофуку с нашивками входит в клуб. Не школота, а кто-то суровее. Опаснее. «Токийская Свастика», — щёлкает где-то в глубине мозга Карми, когда она узнаёт их форму по повязкам на руках.       Этому её научил Кай.       Ведь Тосва — это враги Поднебесья.       Чужаки.       — «Интересно, Кай знает?» — мелькает мысль.       Наверняка струсил и сбежал чёрным ходом, оставив своих разбираться. Карми тяжело выдыхает. Когда-нибудь его точно забьют ногами в какой-нибудь подворотне, и уже его мать будет рыдать над гробом... Чёртов Кай. И почему она его так любит...       Карми представляет это. Представляет его смерть. И в груди не шевелится ничего, кроме холодного удовлетворённого любопытства: а как она сама себя поведёт на его похоронах? Заплачет? Или просто плюнет в землю, если сможет подойти достаточно близко?       Ещё один стакан.       Алкоголь больше не обжигает, а просто течёт внутрь, как тёплая грязная вода, заполняя пустоты. Он не приносит забвения. Быть может, в этом смысл? В сведении всего к примитивным сигналам тела: тошнота, головокружение, тяжесть в конечностях.       Риск, смерть, унижение — разве это не просто другое ничто, которое она так ищет? Красиво было бы умереть от передоза. Или от ножа. Ещё лучше — от пули. Так, чтобы её запомнили.       Ну, а если совсем уж, то Карми выбрала бы напороться с кем-то близким на один нож вместе. Вот это было бы правда красиво. Только вот в ней не осталось ни капельки любви к кому-либо ещё... А Кай точно уж не согласится подохнуть рядом с ней. Это даже… печально. Да и для ножа или пули нужна смелость, стойкость или собственная важность.       А у неё нет ни того, ни другого.       Есть только эта барная стойка и долг, который ей выпишут на завтра.       Когда Карми уже почти растворяется в собственном отравленном сознании, её начинает мутить по-настоящему. Желудок, протестуя против гремучей смеси таблеток и ненавистного алкоголя, сжимается в тугой болезненный узел.       Тошнота подкатывает внезапно, волной, смывая остатки мнимого контроля. Мир плывет, звуки сгущаются в густой неразборчивый гул. И сквозь этот водоворот мелькающих тел и мигающих огней она видит Кая.       Кай пробивается сквозь толпу, и к его руке прицеплена очередная яркая бабочка. Девушка с надутыми губами и смехом, как звон разбитого стекла. Но его внимание не здесь. Его карие глаза, обычно лениво-равнодушные, сейчас сфокусированы, и смотрят они прямо в сторону Карми.       — «Он идёт ко мне», — ударяет в мозг, ясно и неоспоримо.       Паника, острая и унизительная, скручивает ей желудок в тугой узел. Он увидит её пьяной, жалкой, одинокой. И в его взгляде будет то самое знакомое сочетание: лёгкое отвращение, усталость и… Да, эта проклятая жалость.       — «Нет. Только не сейчас...» — умоляет она.       Инстинкт самосохранения, искажённый алкоголем и отчаянием, срабатывает быстрее мысли. Карми резко сползает с табурета, рванувшись в сторону, прочь от надвигающейся развязки.       Но внезапно в полусотне сантиметров от неё возникает движение. Группа, вошедшая ранее, двинувшись внутрь, направилась к VIP-комнатам за углом другой стороны зала, а самым быстрым путём оказалось миновать барную стойку.       Люди расступаются перед парнями со свастикой, отступают назад, создавая толчею. Карми, застывшая у стойки с полным стаканом, оказывается как раз на линии этого движения.       Она пытается отодвинуться, но кто-то сзади наваливается на неё плечом, толкнув вперёд. Не удержав равновесия в пьяной неловкости, Карми делает шаг, и, не рассчитав силу пьяного побуждения, влетает всем телом во что-то твёрдое и неподвижное.       Перед ней оказывается не Кай.       Удар выходит ощутимый. Её плечо, обнажённое из-под сползшей футболки, со всей силой инерции врезается какому-то парню в грудь. От столкновения из её стакана плещется жидкость: капли падают и на чужой рукав, и на её руку.       — А-ай! — вырывается у неё хрипло.       Больше от неожиданности, чем от боли.       Мир накреняется, и Карми чувствует, как её резко, почти грубо выпрямляют, вцепившись ей в голое предплечье. Хватка стальная, безжалостная. Пальцы впиваются точно в тот участок, где под кожей пульсирует прошлый синяк.       Больно. Унизительно больно.       Карми тут же отскакивает, подняв голову. Взгляд её тут же встречается со взглядом юноши перед ней. Он тоже стоит на месте, не двигается.       Его глаза, серо-зелёные ледяные озёра, опускаются на Карми. Взгляд стремительный, изучающий. Он проходит по ней быстро, мельком. Но во взгляде незнакомца нет ни знакомой злости, ни интереса. Лишь холодное и безразличное удивление.       Это странно.       Он не бьёт. Не говорит ничего. Не толкает. Просто разжимает пальцы, отпуская её предплечье, на котором уже проступают красные следы. Но продолжает смотреть.       Теперь прямо ей в глаза.       Карми замирает под этим взглядом, рассматривает его в ответ. У юноши белые волосы. Светлые, слегка молочного оттенка. Несколько прядей застряли под чёрной маской, скрывающей нижнюю половину его лица.       Юноша задерживает на Карми взгляд ещё на долю секунды. Кажется, он что-то соображает. Его глаза мельком скользят по её лицу снова. Это не раздражение, не сочувствие. Скорее… любопытство.       Взгляд тяжёлый и неспешный. Он проходит по её влажным от непролитых слёз ресницам, по покрасневшим щекам, по спутанным чёрным волосам, прилипшим к вискам. Спускается ниже — к сползшему вырезу футболки, к жёлто-зелёному синяку на ключице, к её дрожащим, беспомощно повисшим рукам...       Не успевает Карми сглотнуть комок, как сбоку налетает буря. Её резко дёргают за запястье, отрывая от беловолосого парня, и отшвыривают в сторону.       — Карми! Что за чёрт?! — рычит над самым её ухом голос Кая. — Ты совсем охренела?!       Кай здесь.       Он стоит теперь за её спиной. Его кулаки сжаты, но не подняты. И он смотрит не на Карми, а поверх её головы, на того, в кого она врезалась. А Карми, прижавшись спиной к холодной стене бара, молчит, переводя дух.       Значит, Кай шёл не к ней.       Он шёл навстречу группе из Тосвы.       — Я… я просто… — начинает, но голос предательски дрожит.       — Заткнись, — отрезает Кай, не глядя на неё.       А незнакомый парень перед ними переводит свой пустой, тяжёлый взгляд с Карми на её друга. Ни вызова, ни страха, ни даже интереса. И в этой безэмоциональной данности, кажется, таится угроза куда более глубокая, чем в сжатых кулаках.       Уголок чёрной маски у рта юноши внезапно дёргается. Он издаёт короткий низкий звук, не смех, а хмыканье. Звук настолько пренебрежительный и скучающий, что от него становится не по себе.       — Убирайся отсюда, дура. — Кай шипит ей это на ухо, прижимаясь так близко, что их чёрные волосы становятся одним целым. Его глаза не отрываются от незнакомца. — И не лезь, куда не просят. Особенно к этим ублюдкам из Тосвы.       Кай стискивает её руку сильнее, и Карми морщится от боли. В этом весь он. Оттолкнуть и тут же, не глядя, наступить ногой на поводок, чтобы не уползла далеко. От этого противоречия в груди всё сжимается в тугой болезненный комок. И тут же предательски прорезается мысль: а что, если он всё-таки ревнует её?       Эта мысль, ядовитая и сладкая, заставляет её сердце бешено заколотится. Ведь Карми готова цепляться за любую соломинку, даже если та отравлена пренебрежением Кая.       А Юноша перед ними, глядя на их стычку, слегка насмешливо щуриться. Но его интерес, если он и был, за всего лишь мгновение угасает так же быстро, как и возник.       Не говоря ни слова, не кивая, не меняя выражения глаз, он просто разворачивается и уходит. Идёт дальше ровным неспешным шагом, догоняя своих, которые уже исчезли за углом...       Карми, наконец, свободно выдыхает, только сейчас осознавая, что задерживала дыхание. Щёки горят. Она ставит стакан на стойку. Руки слегка дрожат. Кай фыркает, разворачивается, берёт за талию свою спутницу, которая тут же прижимается к нему. Он уже собирается отогнать Карми, как мешающего щенка прочь, и идти дальше по своим делам, когда Карми бормочет, прикрывая ладонью губы:       — Меня сейчас стошнит...       К горлу вновь подкатывает тошнота. И она, расталкивая людей, спешит в уборную...       — Карми, блять! — ругается ей в след Кай, вскидывая руки.       Заскочив за угол и влетев в дверь, Карми тут же жалеет о том, что вообще поплелась сюда. Яркий режущий свет, зеркала в чёрных потёках, запах хлорки и мочи заставляет её влететь в первую свободную кабинку, едва успев захлопнуть дверь.       Карми сгибается пополам над ободком унитаза. Конвульсивные спазмы выворачивают её наизнанку. Это желчь и остатки таблеток. Щёки горят огнём от напряжения. Слёзы самопроизвольно текут из глаз, смешиваясь со слюной.       Она слышит, как за дверью хихикают и перешёптываются. Чей-то голос, полный брезгливости, говорит: «Фу, опять эти…»       Карми невероятно стыдно.       Стыдно за звуки, за запах, за свою немощь, выставленную на всеобщее обозрение. Но в следующую секунду новая волна спазмов смывает и стыд, оставляя только физическую боль в грудной клетке. А когда всё кончается, она остаётся сидеть на холодном кафельном полу, прислонившись к перегородке, дыша ртом, с трясущимися руками.       Лицо в зеркале напротив, виднеющееся через не до конца закрытую дверь, багрово-красное, раздутое, с мокрыми от слёз и пота висками. Жалкое зрелище. Но её это больше не волнует.       Еле как поднявшись, Карми умывается ледяной водой, которая не смывает ни горечи во рту, ни тяжести в голове. Она выходит из туалета, чувствуя себя выжатой. В уши вновь ударяет бас, но здесь, в коридоре, он приглушён...       Карми прислоняется лбом к прохладной бетонной стене в узком, плохо освещённом проходе. Дышит ртом, коротко и прерывисто, пытаясь собрать рассыпающееся сознание в кулак.       Футболка сползает с плеча сильнее. Мир всё ещё качается, но теперь это плавное, укачивающее покачивание. Карми уже собирается отползти обратно к бару, когда слышит чужой голос. Он раздаётся не спереди, а сбоку. Тембр не пробивается сквозь шум музыки, а каким-то образом прорезает его, возникнув будто шёпотом прямо над её ухом. Низкий, ровный, равнодушный баритон и всё же обращённый к ней...       — Живая?       Обладателем этого голоса оказывается никто инной как всё тот же беловолосый юноша, что смотрел на неё с таким презрением совсем недавно. До того, как она вывернула себя наизнанку в уборной.       Карми пытается что-то ответить, но вместо этого её передёргивает от остаточного спазма. Она подавляет его, сглатывая горькую слюну, и лишь слабо, почти незаметно кивает, не отрывая взгляда от трещины в бетоне у своих ног. В пустоту, в вакуум равнодушия лезет другая странная мысль: «А мы… знакомы?»       Не в смысле «знали ли раньше». Но… чего он вообще с ней заговорил? С ней! С Карми редко кто-то знакомится. Поэтому предположение, что они или уже встречались раньше, или уже знакомы, кажется ей вполне логичным.       Пусть уродливое, пусть пьяное и жалкое предположение, но… но что-то уже происходит.       Карми делает неуверенный шаг в его сторону, становясь рядом с ним у двери в полосу относительной тишины, где шум музыки из главного зала приглушён. Гул, как кровь в ушах. Здесь лучше. Не так душит.       И он здесь.       Незнакомый, чужой, но…       Он, по крайней мере, поинтересовался, как она себя чувствует.       Карми хмурится, протирая лицо тыльной стороной ладони, думая о том, нет ли на ней рвоты: ведь как-то же он понял, что ей хреново…       Взгляд Карми, начавший блуждавший по кругу, натыкается на знакомую фигуру на втором этаже. Опять. За перилами, сложив руки на груди, стоит Кай. Он не смеётся, не пьёт, не разговаривает с кем-то. Он грозно уставился на неё.       Прямо на них.       Он ждёт когда Карми уйдёт оттуда и похоже, почему-то, на этот раз не решается вмешаться сам.       А рядом с ним стоит всё та же девушка, что и ранее. Карми, конечно, не будет запоминать её имя, даже если Кай скажет его, потому что пройдёт ещё неделя, и у него появится уже другая подруга. А она…

Стоит ли Карми гордиться тем, что Кай держит её рядом постоянно?

      Та девушка тянет его за рукав, что-то нашептывает, пытаясь увести, занять собой, вернуть в круг веселья. Но Кай недвижим. Он смотрит вниз. Прямо на них. На Карми и на этого беловолосого странного парня. Его лицо, освещённое снизу синим неоном, каменное. Ни злости, ни досады, лишь глубокая сосредоточенная неподвижность.       Он смотрит так, будто старается разглядеть что-то очень важное.       Или…       И вот тут в груди Карми случается странный, мучительный спазм. Не от страха или стыда. Это агония надежды. Дикой, нелепой, отчаянной. Кай видит её с кем-то другим. С кем-то опасным, чужим. Пусть. Пусть смотрит. Пусть видит, что она не одна.       Может, это, наконец, всколыхнёт в нём что-то, кроме жалости?       Может, Кай поймёт, что её можно… забрать?       Ведь Карми всегда поползёт следом за ним.       Эта мысль как наркотик, мгновенный, опьяняющий и смертельно опасный. От неё перехватывает дыхание, а в глазах темнеет. Карми почти физически ощущает, как её сердце разрывается между болью от его равнодушия и лихорадочной, унизительной жаждой быть замеченной именно так, через призму чужого мужского внимания.       А потом...       — «Пошёл нахер,» — проносится в её голове с усталой, выдохшейся злобой. Она слишком устала. Её не волнуют сейчас его запреты и то что после он её накажет. Она просто вымоталась и единственное, чего хочет, — чтобы эта ночь закончилась, наконец, рассветом.       Юноша рядом, словно уловив направление её взгляда, медленно поднимает голову. Плавно, лениво. Он видит Кая: неподвижного парня в куртке чужой банды и девушку рядом с ним, которая в конце концов в раздражении бросает его руку и отходит в сторону.       Кай даже не замечает этого.       Его взгляд всё так же прикован к ним.       Беловолосый незнакомец задерживает на Кае взгляд не на секунду, а на несколько долгих, кажется, минут, в течение которых напряжение в воздухе сгущается до предела.       Кай под этим холодным изучающим наблюдением не вздрагивает и не отходит, но насупливается и становится шире в плечах. А затем юноша-незнакомец так же медленно опускает взгляд обратно на Карми. Его серо-зелёные глаза в полумраке кажутся ярче, почти мятными.       — Кто он, этот парень? — внезапно спрашивает юноша ровным тоном, лишь слегка заинтересованно. Карми сглатывает. В горле встаёт ком.       Признаться вражеской стороне в связи с членом «Поднебесья» — это глупо, опасно, предательски. Но ложь требует усилий, которых у неё не осталось.       — Друг, — выдыхает. Карми опускает глаза, уставившись в пол, по которому ползёт тень от ног. — Мой лучший друг.       Беловолосый больше не говорит ничего сразу. Он снова, совсем немного, взглядывает наверх, где всё ещё маячит фигура Кая, а затем возвращается к Карми полностью.       — Он, я вижу, не очень заботится о тебе, — замечает тихо, почти задумчиво.       В его голосе, к счастью, нет ни капли осуждения или, боже упаси, сочувствия. Но слова всё равно выворачивают наружу боль, которую Карми пыталась затопить. Она чувствует, как под веками закипает новая, предательская влага и лишь сильнее сжимает глаза, пытаясь спрятать это предательство, и кивает, почти незаметно.       Да. Он прав.       И от этой чужой, безразличной правоты мир вокруг становится вдруг более пустынным и безжалостным.       Юноша, кажется, получил всё, что хотел. Его глаза отрывается от Карми, утратив и тот минимальный интерес, который в нём теплился. Через мгновение краем глаза она видит, как он окончательно разворачивается и… не уходит. Останавливается, опираясь плечом о стену в паре метров от неё.       Парень вытаскивает из кармана токкофуку телефон. Экран вспыхивает резким сине-белым светом, освещая резкую линию его скулы под маской, белые ресницы, отбрасывая тени на стену. Юноша начинает что-то быстро печатать, сосредоточенно большим пальцем, игнорируя её присутствие, так же абсолютно, как минуту назад игнорировал всё остальное.       Карми бросает взгляд вверх и Кая там уже не оказывается. Она выдыхает, позволяя векам на секунду опуститься. В голове поверх алкогольной ваты плывут обрывки: завтра понедельник, школа, к которой нет сил. Одинокие парты на переменах, взгляды, скользящие мимо. Осуждение учителей и издёвки одноклассников...       Мать дома, которая смотрит сквозь неё, как сквозь пыльное стекло, её тихая, накопившаяся ненависть. Кай… Кай, который сегодня вечером, наверное, опять будет трахаться со своими подружками.       Кай который любит её. Наверное. Мысли тяжелеют в желудке.       Любовь, которую нужно заслужить синяками.       Забота, которая оставляет шрамы…       Оно ей вообще надо?       Карми украдкой, сквозь полуприкрытые ресницы, снова смотрит на юношу рядом. На его профиль, освещённый мерцанием экрана. Белые волосы, ниспадающие на лоб, чёрная маска, скрывающая всё, кроме этих пронзительных глаз.       Она пытается угадать, как его зовут. Что скрывается под этой маской? Шрамы? Уродство? Или просто… ничего? Пустота, которую удобно прикрыть?       Она стоит насупленная, слегка хмурая, вся сжавшаяся в комок внутреннего вопроса, который не имеет слов. А юноша уже заканчивает печатать, отправляет сообщение. Не убирая телефон, задерживает взгляд на экране, будто ждёт ответа. Его палец постукивает по корпусу.       Карми почти неосознанно слегка наклоняется, пытаясь разглядеть время на его экране. У неё самой мобильника вообще нет. Кай случно разбил и пообеал купить ей новый. Это было месяцев шесть назад... Карми щурится: глаза плохо фокусируются в полутьме и от бликов.       — В чужой телефон заглядывать не очень-то хорошо, да?       Голос юноши в маске всё такой же ровный, но в нём появляется лёгкая, едва уловимая песчинка… чего? Не упрёка. Скорее слабый оттенок того, что могло бы быть иронией, если бы он постарался.       Юноша не поворачивает голову, но его глаза скользят в её сторону.       Карми вздрагивает, как пойманная на месте преступления. Резко отстраняется, прижимается спиной к стене, уставившись в пространство перед собой. Щёки, и так ещё красные от недавних потуг, вспыхивают с новой силой.       — Извини, — шепчет Карми, голос хриплый и тихий.       Потом после паузы, словно вынужденная дать что-то взамен за своё вторжение, добавляет:       — Меня… Карми зовут.       Юноша медленно, не спеша убирает телефон в карман. Метает к Карми взгляд и прислоняется к стене затылком. Кажется, он взвешивает, стоит ли отвечать.       — Санзу, — представляется он. Просто: «Санзу».       Юноша выпрямляется, отталкиваясь от стены. Кажется, он собирается свалить отсюда подальше.       А Карми вдруг становится мучительно одиноко. Эта тихая ниша с этим странным, безразличным, но отчего-то говорящим с ней юношей С Санзу вдруг кажется безопаснее, чем возвращение в грохочущий зал и к стакану с алкоголем.       — Ты… уже уходишь? — срывается у Карми, и она тут же кривится от этой вопиющей, детской слабости в голосе.       Ей одиноко. Чёртовски одиноко.       Санзу замирает, удивлённо поворачивается к ней через плечо. На его лице читается лёгкое недоумение, как будто он забыл, что она ещё здесь.       — Мне кое-куда нужно, — бросает он с той же неспешной отстранённостью. — Дела.       Санзу делает шаг в сторону выхода из коридора, к краю, за которым начинается рёв толпы. Карми машинально оглядывается туда. Тела, слившиеся в одном ритме, поднятые стаканы, кривые улыбки. Все в своих группах, парах, стаях. Она обхватывает себя руками, пытаясь согреться, по телу ползёт холодок.       И тут Санзу вновь останавливаетсяи и чуть сильнее поворачивается к ней из-за широкого плеча. Его глаза, прищуренные, скользят по Карми с ног до головы.       — А тебе… не надоело тут торчать? — интересуется Санзу слегка качая головой. — Музыка ужасная, народ тоже. Одной, наверное, скучно. Да?       Карми хмурится. Шагает назад настороженно. Разум, затуманенный, но ещё работающий, бьёт тревогу. Санзу. Из Томана. Вражеская территория. Незнакомец.       Всё кричит об опасности и о получении люлей от Кая, если он узнает. Но в словах Санзу нет ни намёка на угрозу, ни похабного подтекста. По крайней мере, ей так кажется.       Какая альтернатива? Куда ей ещё?       — Зачем? — выдыхает Карми, впиваясь в него прищуром.       Санзу, кажется, усмехается. Она не видит улыбки, но маска у уголков рта дёргается, да и в глазах на миг мелькает что-то хитрое.       — Говорю же, по делам, — повторяет он, как будто это самое очевидное и достаточное объяснение в мире. — Поедешь со мной?       Карми ломается. Не долго. Может секунды три. Но они тянутся вечностью. Перед её внутренним взором проплывают все варианты: остаться здесь, допивать свой джин, потом искать Кая или брести одной домой, где дома ждёт разъярённая мать. Или… уехать. Уехать далеко. В неизвестность. Риск. Безумие.       Но разве её жизнь не одно сплошное разочарование?       Чего ей ещё не хватает?       К чёрту.       — Ладно, — соглашается Карми. — Пошли.       Молчание после слов повисает неловким коконом. Санзу без лишних слов разворачивается, коротко кивает и шагает в сторону выхода. Он первым трогается с места. Карми делает шаг за ним и музыка накрывает из, поглощая пульсирующим хаосом танцпола.       Шум, который до этого был далёким гулом, обрушивается тяжёлым монотонным битом, вбивающийся прямо в грудную клетку, в такт её бешено колотящемуся сердцу.       Воздух густеет.       Перед глазами плывут разноцветные блики — синие, малиновые, ядовито-зелёные всполохи от неоновых трубок, выхватывая из темноты обрывки лиц, открытые рты, закатившиеся глаза.       Её взгляд, затуманенный и цепкий, прилипает к спине Санзу. Он на почти голову выше неё, и его белые волосы плывут перед Карми в штормящем море. Юноша идёт, не оглядываясь, не пробиваясь локтями, но люди перед ним как-то расступаются, сами уступая дорогу.       Карми спешит, но толпа, сомкнувшись за спиной Санзу, тут же отрезает её. Паника колет под ложечкой. Вдруг он уйдёт без неё, решит, что она передумала… Оставит её здесь одну, и она снова застрянет в этом липком кошмаре.       Но Санзу, словно догадавшись заранее, что она отстанет, не поворачивая головы, откидывает ей руку назад, раскрывая ладонь в немом, безошибочном жесте:       — «Давай со мной смелее...»       Карми, не раздумывая, рвётся вперёд и вцепляется в его протянутую ладонь. Его пальцы - длинные, прохладные и удивительно твёрдые, с лёгкими мозолями. Они смыкаются вокруг её руки плотно, странно надёжно, так что нельзя расцепить, даже если захочется.       И Санзу тащит её за собой.       Звуки, крики, музыка, смех словно уходят под воду, становятся глухими, отдалёнными. Сознание Карми сужается до жара, который вспыхивает в месте соединения их ладоней и бежит вверх по руке, разливаясь по всему телу странным щекочущим трепетом.       В животе скручивает сладкой, почти болезненной пустотой, от которой перехватывает дыхание. Она поинерции трёт пальцем по его суставам и Санзу внезапно переплетает с ней пальцы плотнее. Его рука тянет её вперёд сквозь мельтешение тел, а Карми, сбившаяся с ритма и почти бегущая, лишь сжимает его пальцы в ответ, боясь отпустить.       Оббегая очередного незнакомца, Карми поднимает взгляд вверх, к затылку Санзу, на резкую линию его плеч. Мерцающие огни клуба скользят по его силуэту, по их скрещённым, сплетённым в бегстве рукам, окрашивая кожу то в синий, то в кроваво-красный.       И эти секунды он кажется ей не человеком, а… ангелом. Верно. Ангелом, ведущим её сквозь ад собственного отчаяния. А в глубине, под этим накатившим вихрем ощущений тлеет старое ядовитое клеймо:       — «Кай. Он смотрит?»       Видит ли эту картину, как она доверчиво и цепко держится за руку другого? Надежда, острая и унизительная, как пощёчина, сжимает её горло.       — «Пусть смотрит. Пусть он смотрит, как она уходит с другим».       И это заставляет её держаться за руку Санзу ещё крепче, идти ещё ближе, в какой-то момент столкнувшись с ним плечом к плечу, ухватившись другой рукой за его предплечье почти вплотную.       Обернуться, чтобы проверить, где же Кай, всё равно не хватает смелости.       Она боится увидеть пустое место.       Они минуют последний живой заслон. И вот, наконец, выход. Тяжёлая, обитая потёртой кожей дверь распахивается, выпуская их из чрева Генезиса.       Токийская ночь встречает их ледяным воздухом.       Карми тут же вздрагивает всем телом. Резкий, почти болезненный вдох выжигает из лёгких сладковатую вонь клуба, заменяя её запахами соли, ржавого металла и далёкого утреннего тумана.       Темнота густая, бархатная после предрассветных часов. Небо на востоке едва тронуто свинцовой полосой, но здесь, в промзоне у набережной, царит глубокая ночь.       Тусклые фонари бросают на асфальт жидкие жёлтые лужицы света. Где-то вдалеке мерцает цепочка огней, дрожа отражениями в чёрной неподвижной воде. А сзади из глухого фасада бывшего склада лишь тусклое малиновое свечение пробивается сквозь закопчённые окна.       И только когда они проходят вперёд ещё пару метров, оказавшись на пустынной, продуваемой всеми ветрами улице, Санзу, наконец, разжимает пальцы. Его ладонь легко высвобождается из её хватки. Контакт обрывается так же внезапно, как и возник. А на коже Карми остаётся ощущение прохлады и лёгкое, почти невесомое покалывание, как после прикосновения к статическому электричеству.       Санзу более даже не смотрит на Карми, тут же направляясь к парковке, притаившейся у тротуара.       Карми, поёжившись, бежит за юношей.       Морозный воздух обжигает голые ноги, поднимаясь мурашками по икрам и бёдрам под тонкой тканью шорт. Она нагоняет Санзу у скопления байков, равняется с ним, стараясь идти в ногу.       Он выше и шаг его шире.       — А куда мы? — вопрошает Карми.       Её голос слегка дрожит от холода и адреналина. Санзу не отвечает сразу. Он только достаёт из кармана ключи от байка, позволяет им позвякивать в ладони. Металл блестит в свете уличного фонаря.       — Сказал же, по делам, — протягивает он повторяя, когда они подходят к припаркованному неподалёку байку среди кучки похожих. — Заскочим в одно место. Потом… потом обратно тебя отвезу. Если захочешь. Идёт?       Карми переводит дух, пар вырывается изо рта белым облачком.       — А… твои друзья? — спрашивает она тихо, кивая в сторону клуба.       Санзу слегка мрачнеет и замолкает. Он даже не поворачивает головы. Уже закидывает длинную ногу через байк, устраивается, поправляя руль.       Его молчание красноречивее любых слов.       Карми вовремя задумывается о безопасности, оглядывает байк, но шлемов не видно. Опасно. Это безумее. Разве она хочет на скорости разбить голову, если они попадут в аварию?       Она даже лица Санзу полностью не видела.       Но разве она сама не подписалась на эту ночь добровольно?       Опасность и безумство?       Разве не этого жаждет её измученная душа?       Рвануть прочь? Далеко-далеко отсюда?       Санзу заводит мотор. Весь мотоцикл трепещет. Вибрация проходит по металлу и передаётся воздуху. Санзу оборачивается к Карми через плечо, вновь скользит по её фигуре взглядом.       Опускает глаза на её босые ноги в кедах, на оголённые, побелевшие от холода колени, на бёдра, тонкие и дрожащие под короткими шортами. Взгляд беглый. А у Карми всё равно даже от этого внимания по спине пробегает холодок.       Санзу кивает на место позади себя.       Карми спешно делает пару шагов вперёд, чувствуя, как дрожат колени.       Кай никогда не катал её на своём байке.       Она делает неловкое движение, пытаясь забраться на высокое пассажирское сиденье. Её бёдра, почти полностью оголённые, смыкаются вокруг его талии, плотно обхватывая. Холод сиденья колит кожу, но тело Санзу источает тепло.       Карми устраивается удобнее, сиденье узкое, и они сидят вплотную.       — Держись, — бросает юноша.       Карми прижимается ближе, пытаясь уловить его приглушённый маской и шумом мотора голос. Обхватывает его за торс. Сначала неуверенно, кончиками пальцев, чувствуя под грубой тканью жёсткий корсет мышц, рёбра, лопатки. Потом, когда Санзу слегка подаётся вперёд, готовясь тронуться, она прижимается сильнее, вплотную и жмурится.       Грудью к его спине, чувствуя, как её собственное тело деформируется под этим давлением, как её сердце колотится где-то между его лопатками и её грудной клеткой. Карми опускает голову, прижимается лбом к точке между его лопатками и затылком, скользит щекой и виском по его белым распущенным волосам.       Карми вдыхает полной грудью, пока Санзу начинает стартовать. Запах странный, удушающий. От юноши исходит аромат пыльного асфальта, ржавый металл перил, запах железа от крови и лезвий после разборок.       Аромат хаотичный, едкий, но настолько приторный что Карми делает жадный второй вдох наслаждаясь теплом чужого тела.       Её бёдра плотно обхватывают его с боков. Неловко. Интимно, до мурашек. Весь её мир сужается до точки: прижаться ближе, почти прилипнуть, рёв мотора между ног, холодный ветер, уже завывающий в ушах в предвкушении скорости, и её собственное бешено колотящееся сердце, в котором сейчас почему-то нет места для мыслей о Кае, о надежде, о боли.       Есть только этот миг.       Холодная ночь, тёмная улица, и беловолосый незнакомый ей юноша, увозящий её в неизвестность.       Мотоцикл дёргается с места резко, с силой, которая откидывает её назад. Карми от неожиданности вскрикивает, вцепляясь в Санзу ещё крепче, вжимаясь в него всем телом, грудью, бёдрами, лицом. И они срываются вперёд, в чёрный провал улицы, оставляя позади тусклое малиновое пятно Генезиса и, возможно, тяжёлый, неотрывный взгляд с высоты второго этажа.       Ветер, ледяной и всесокрушающий, врывается в волосы Карми и Санзу, спутывает их вместе, хлещет по лицу, выбивая последние мысли. Они несутся в предрассветную тьму, и Карми закрывает глаза.       Неважно куда.       Важно, что прочь.       И что она не одна.       В эту секунду, летя сквозь ночной Токио навстречу неизвестному с парнем, которого она видит впервые, Карми чувствует нечто, отдалённо напоминающее свободу.       Пусть опасную, пусть мимолётную.       Но свободу.

Если бы она только знала, что Санзу не стоит доверять...