отпустить (?)

синдзи вцепился в руку каору так, что тому наверное было больно. наверное. впился ногтями в кожу до крови, держит руку в максимально неудобном положении, неестественном, что кажется его кости вот-вот сломаются, не выдержав давления. если в каору вообще есть кости, если в каору есть хоть что-то человеческое, естественное, не идеально вылизанное. казалось, если ослабить хватку хоть чуть-чуть, он сразу ускользнет, растает в воздухе, словно давно выдуманная иллюзия, словно минутное видение, от которого глаза у синдзи странно замылились, и больше никогда не вернется. синдзи будет в панике пытаться ухватить руку каору снова даже тогда, когда он полностью исчезнет, когда отпечаток его фигуры сотрется с сетчатки глаза. — мне больно, икари, — обратится по фамилии — и как острое лезвие ножа это полоснет синдзи, то ли по руке, то ли по сознанию, и заставит вернутся, вспомнить, что он делает и почему. синдзи все равно не понимает почему. синдзи поднимает голову, с небольшим запозданием, не сразу ослабляет хватку, но все-таки делает это. все еще держится, за одно мгновение страх никуда не исчез, не исчезнет. синдзи поднимает голову. по лицу видно: пару секунд и он разрыдается, будет биться в истерике, плакать долго и громко, хвататься за одежду каору, за руки каору, за каору. каору, каору, каору,каорукаорукаорукаору будто все в мире сошлось нааааааа наверняка да. поднимает голову и нарочно смотрит не ему в глаза, смотрит куда угодно, но только не прямо. словно случайно взгляд соскальзывает на стену позади него. вглядываться в косяк двери, судорожно пытаться не посмотреть чуть влево всяко лучше, чем посмотреть каору в глаза. взглянет, и мир вокруг посыпется, каору перестанет казаться таким идеальным, и посмотрит на него с презрением. отвращение. синдзи боится увидеть в глазах каору, устремленных прямо на него и глядящих словно насквозь, встречающихся с той стороной черепа и копающихся в мыслях, воспоминаниях и неудачных его попытках убежать от всего, что делает немного больнее чем синдзи может вытерпеть не заплакав. каору посмотрит и решит: какой же ты, синдзи, ничтожный. этот взгляд синдзи не переживет, несомненно, это будет последней точкой. дальше некуда, слишком тяжело. каору поморщится и скинет с себя чужие руки небрежно, не пытаясь, как раньше, уберечь его от боли. он встанет, отряхивая, как будто показательно одежду, сбрасывая с себя все связанное с синдзи. теперь каору все равно. зря потратил время. зря пытался помочь, зря по ночам не спал, зря протягивал руку, в какой момент у того не подкосились бы ноги от бессилия. каору развернется, закроет дверь и забудет. а для синдзи эта ночь будет последней. синдзи страшно увидеть на лице каору жалость. не беспокойство, не волнение, а жалость. потому что синдзи сам знает, сам понимает, насколько же он жалок особенно в такие моменты, особенно сейчас, когда отпустить руку каору, хоть на секунду потерять ощущение его ладони буквально равняется смерти. посочувствуй, посочувствуй мне, пожалей меня, словно собачку, которую хозяева выкинули на улицу в ливень, но никогда вслух не произнеси слов о том, какой же я на самом деле жалкий. рука каору касается затылка, синдзи от неожиданности дергается, а по спине пробегает неприятная волна мурашек. каору касается мягко, но ощутимо: хочется упасть. ноги становятся ватными, руки дрожат сильнее обычного, а голова медленно, словно сама по себе поворачивается влево. — все хорошо, — говорит как всегда. говорит так, словно уже не может придумать, как его утешить. — я не ухожу никуда. я не уйду, — поправился. — ты можешь так крепко не держать меня. каору улыбается. синдзи сильно хочется сказать хоть что-то, но вместо того чтобы вымолвить хоть слово, он лишь ловит ртом воздух, пытается не захлебнуться своими же слезами. каору не считает синдзи отвратительным, каору останется, каору будет рядом, каору успокоит если что, каору будет держать за руку, каору не бросит, каору рядом пока что.