звери

лиза смотрит собакой побитой. бровки свои прекрасные хмурит, взглядом говорит не приближаться к ней ближе. а кире-то что? ничего, ага. фыркнув вслух, девушка проходит мимо, доставая из-под чужого матраса заначку сигарет, и идёт дальше в сторону балкона. андрющенко смотрит ей в спину удивлённо, и девушка усмехается, в мыслях задаваясь вопросом, а не расслабилась ли та раньше времени. из своей курилки медведева возвращается минут через десять. в комнате всё ещё горит свет, ею же включённый, а лиза всё ещё не спит, ею же разбужённая. смотрит на передвижения киры, и та усмехается: «а, пока меня не было, она в потолок плевала или мою спину взглядом буравила? ну, дырок лишних вроде нет, выходит всё же потолок.» уже даже почти уходит, но что-то заставляет её остаться в дверях. — чего не спим, кисуль? — лиза молчит несколько секунд, будто тут есть ещё кто-то, кому может быть адресован этот вопрос, и младшая выдыхает, начиная медленно раздражаться. ей кажется, что после этого вторая как-то резко приподнимает брови, будто хочет начать оправдываться, но слишком быстро эта эмоция пропадает; её не успевают разобрать на составляющие. — поспишь тут, когда курильщики так нагло вламываются и включают свет. — о, ну, раз тебя не устраивает конкретно это, то можно было уже переехать обратно на второй этаж; никому ты там не нужна уже. — андрющенко дёргается ближе к углу, в который и так вжалась, а кира садится на кровать, расценив за приглашение то, что им не являлось. — но ты почему-то всё ещё здесь. почему? это, типа, вместо глотания роутера или что? — старшая хмурится, несколько секунд требуется её сонному мозгу на то, чтоб вспомнить ту шутку. — это, типа, чтоб ко мне не приставали пьяной толпой. — ну да, а так приставать будут по одному с перерывами на покурить, ага. — медведева придвигается ещё ближе, а вот лизе вжаться в спинку кровати сильнее уже не выйдет. — да никому ты там не нужна, лизонька. — по лицу названной пробегает какая-то эмоция, резко идущая в разрез с её привычными спокойствием и отрешенностью, и та, кто знает, куда и на что нужно смотреть, эту эмоцию чётко видит. — я назвала тебя так, как называл бывший? прости. я совсем не хочу ассоциациироваться у тебя с ним. — рука так и тянется поправить чужие волосы, но кира одёргивает себя: рано пока для такого. — а чего тогда ты хочешь? — ничего почти не меняется, но андрющенко вновь начинает напоминать собаку. зашуганную такую, опасающуюся нового удара. загнанную в угол. она же буквально в углу сейчас сидит. — чего ты добиваешься этим разговором? — фразы звучат так, будто девушка сейчас накинется на неё. и это хорошо далеко не потому, что кира знает о том, что этого не произойдёт. это хорошо потому, что к этому кира и вела: к нападению, обусловленному защитой. собаки, кстати, тоже так делают. если нет путей отступления и хозяина по близости, пёс лает. потом, конечно, и кусает, если не успеть предпринять меры. медведеву собаки любят, к слову. — просто спросила, чего ты не спишь так поздно, а ты такое развела, будто я убить тебя планирую. — да кто же тебя разберёт. — это не звучит, как вопрос, зато очень похоже на шипение, и, хотя она нацепила на лицо маску былой не заинтересованности, взгляд у девушки напротив такой… звериный. кира уже, кстати, видела такой недавно. на занятии хореографией. когда тот полуголый парниша положил руку ей на шею. этот взгляд очень хорошо отложился в памяти, младшая постаралась максимально впитать его в себя. потому что этот взгляд ей хотелось бы ощутить на себе из-за себя. от этого взгляда внутри будто просыпается что-то такое же звериное. кира бы даже сказала, что она — такая же собака, как андрющенко, разница лишь в том, как они в эти звериные состояния входят. пока кто-то проявляет себя только в нём по полной, кто-то пытается защищаться. не будем тыкать пальцем. — с живыми интереснее, чем с мёртвыми. а ты очень интересная, кисуль. не хотелось бы оставлять столько открытых вопросов. — медведева улыбается и, придвинувшись ещё ближе, так, что их ноги касаются друг друга, всё же заправляет переднюю прядь чужих волос за ухо. этот момент кажется ей подходящим. но руку после этого она не убирает — момент ведь всё ещё подходящий. — хватит бегать от всех; от меня. — надавливая на чужой затылок, соединяет их лбы. лиза не успевает как-либо высказаться по этому поводу, потому что кира продолжает, глядя прямиком в чужие глаза и вынуждая делать то же. — мы же не животные, чтоб кидаться из раза в раз на инстинктах. и остальные успели усвоить урок. — остальные? — голос слегка хрипит, и блондинка давит ухмылку. — а ты? — зависит от тебя. — реакции андрющенко сегодня явно по полной в пролёте, потому что игнорируют их всеми способами. сейчас вот, например, её целуют, не давая сказать хоть что-то, и нагло лезут в рот языком, сильнее прижимая к спинке кровати. старшая мычит какое-то время, — кира не считает, как долго, занимаясь более важным делом — но после перестаёт делать даже это, оставляя руки на чужих плечах без давления на них, просто ожидая, пока второй надоест. надоедает медведевой очень быстро: в поцелуе без ответа и сопротивления интереса столько же, сколько и смысла — ноль, нуль, zero. — ну чего ты, кисуль? так не пойдёт. на поцелуи отвечать надо. — а за изнасилование тогда предлагать чашку чая? — лиза пытается встать с кровати, но её перехватывают поперёк живота, сажая обратно на подушку. — не нужно сравнивать меня с насильниками. — кира шепчет, вновь приблизившись к чужому лицу. — я ведь хочу как лучше. я же не слепая, я вижу, как тебе тяжело, как тебя замучили все эти испытания, вновь и вновь погружающие обратно в то, что ты так упорно пытаешься забыть. я пытаюсь помочь тебе, а ты меня вот так отталкиваешь. — во взгляде андрющенко плещется сожаление, а губы её поджимаются. пальцы, которыми она пыталась убрать от себя чужие руки, замирают, просто ложась на них. девушка ведётся на эту речь и на искренние глаза напротив. — я… ты правда хочешь как лучше? — голос грозит вот-вот дрогнуть, и младшей так нравится эта интонация, что она не смогла бы передать этого никакими словами. — ну, конечно. — она улыбается, и брюнетка нерешительно в ответ. — прости, что грубила. я не… я не хотела тебя отталкивать. просто, ну. — лизонька мнётся, подбирая слова, и, несмотря на то, как сильно медведевой нравится это, она её прерывает, понимая, что для таких оправданий времени будет ещё предостаточно. сейчас стоит показать, что всё хорошо. — ничего страшного. я понимаю, что ты переживаешь сейчас, и хочу помочь тебе с этим справиться. «ох, как же неправа была розенберг, когда спрашивала, простила ли себя лиза, — думается медведевой где-то между поцелуем в губы и висок. — спрашивать нужно было, не простила ли себя лиза, а готова ли не принимать на себя вину вновь.»