А действительно ли Дар таков?

Весь мир вокруг - мутные пятна. Он не может обьяснить ничего, пожалуй, он и говорить сейчас не может. Рот с зудяще-болящими клыками насквозь пропился мерзким железным запахом, а сгустки не застывшей крови больше похожи на слизь. Он едва едва идёт, однако чувствует: кто-то тащит его под руки. Замыленный взгляд опускается ниже, и ощущения немного проявляются, сквозь пелену мутности и боли. Он замечает край золотой перчатки, и чувствует лёгкую прохладу доспехов. Да уж, Клайд - один из немногих, кто может так непринуждённо тянуть его за собой: он был даже немного выше. Он знает: сзади точно идёт Модди с Душенькой на руках. Точно помнит, прежде чем провалиться в пучину бессознательности и тошнотворных ощущений, его верного товарища - усталого, едва живого, смотрящего с тихими извинениями за то что не справился - подхватили на руки. С ним самим так не получится, сто девяносто с хреном сантиметров - это уже серьёзней. Размышления помогают отвлечься от боли, которая вновь вырывает его из пучин разума. На этот раз ноги подгибаются от очередного фантомного удара в грудную клетку, и он едва не падает, закашлявшись. Он замечает, как капли крови вылетают из его рта, и печалится оттого что жидкая кровь ушла, а отвратительные сгустки гемоглобина - нет. Из-за кашля его почти роняют, однако вовремя ловят и только спешат сильней. Впереди стоит тучное пятно, в белом и цветастом одновременно. Альцест - единственный человек, который может совмещать абсолютно серьёзный медицинский халат врача и яркую цветастую гавайскую рубашку. Он не может разглядеть его черты лица, но уверен: Альцест поджимает губы. Он всегда так делал, когда дело касалось проделок, устроенных Одарёнными. Но сейчас он только подхватывает его едва живую тушку под другую руку, и тащит в какое-то через чур светлое помещение. Его куда-то усаживают, и начинают быстро раздевать. Маска, куртка, толстовка, футболка - всё летит куда-то в угол. Альцест тихо матерится а Клайд испуганно охает, глядя на него. Всю нижнюю челюсть, и рот в том числе перекрывает старый шрам. Пара кусков губы просто-напросто отсутствует. Само тело испещрено старыми, новыми, совсем свежими шрамами. Рубцы, ожоги, швы - что угодно, на любой вкус и цвет. Какие-то едва заметные, тонкие, как леска. Какие-то - огромные, сразу бросаются в глаза, как клеймо. Его рёбра выпирают слишком сильно. В нём нет ни грамма лишнего, только кожа, да пережатые, узловатые мышцы. Грудная клетка широкая, мощная. В нём чувствуется сила, но сила загнанного зверя. Он чертовски сильно устал, а тело перенапряжено: переодически его потряхивает от хаотичных нервных импульсов. Секунда заминки оканчивается, и его толкают на, судя по всему, на кушетку. От резкой смены горизонта перед глазами всё снова плывёт, а затылок взрывается очередной порцией боли. Он морщится, не выдерживая яркий свет. Хочет свернуться в комочек, закрыться от всей, и просто переждать эту боль. Но ему это не дают сделать. Худые руки хватают, прикладывают к кушетке, закрепляют ремнями. На переферии измученного сознания он чувствует, что тоже самое делают с его лодыжками. Сквозь муть забвения и усталости он ощущает, как в вену на его правой руке вводят шприц, выпуская в его давно почерневшую и загустевшую кровь... что-то. Он практически не ощущает боль от укола, однако мысленно надеется, что это эвтаназия: он слишком устал от боли. Но это оказывается далеко не смертельная доза какого-нибудь яда. Ему даже становится... лучше. Действительно лучше. Мерзотная пелена потихоньку сползает с глаз, и он - Обсидиан - морщится. Хочется встать, потереть своё многострадальное лицо. Ощутить хоть что-то, кроме запаха дизенфецирующего средства и мягкость кушетки под собой. Над ним склоняется Альцест. Лицо напряжено: губы плотно сжаты в сплошную линию, брови глубоко нахмурены, а по виску ползёт капля холодного пота. - Аль..цест? - хрипит Обсидиан, удивляясь тому, насколько усталым и немощным он звучит. - Что за... - Побереги силы, парень, - даже голос мужчины напряжён, словно сталь. - Они тебе сейчас понадобятся. Сначала Обсидиан не понимает. Ему же стало лучше, он в адеквате, всё, его можно выводить. Зачем ему беречь сейчас силы? Что происходит? Осознание приходит слишком поздно. Он замечает, что его тело начало странно подрагивать, а ноги - отниматься. Неприятная, склизкая тревога будто протекла ему за шиворот, заставив его многострадальное тело вновь задрожать. Ему вдруг невероятно сильно захотелось убежать отсюда. Скрыться от внимательных зелёных глаз мужчины, будто сейчас должно произойти что-то, что он не должен увидеть. О, и это произошло. Сначала неприятная, давящая боль возникла в желудке. Она медленно, мучительно медленно растекалась по остальным внутренностям. Обсидиан издал неопределённый, тревожный полустон, не понимая, что происходит. Да, голова перестала ежесекундно гудеть, но почему тогда начало болеть всё остальное? "Пытка", меж тем, всё продолжалась. Боль усиливалась, и Обсидиану втройне сильней захотелось сжаться, лишь бы попытаться её остановить. Он тихо застонал, морщась ещё и от света, и повернул голову вбок. Немного помогло. Через какое-то время он заорал от БОЛИ. Это отвратительно острое и давящее ощущение прошибло его тело насквозь, проникло в каждую клеточку, затронула каждый нервный импульс. Она скручивала и давила в кровавое месиво его органы, лишь для того, чтобы их восстановить и снова передавить. Алая пелена безумия и БОЛИ застилала тёмно-фиолетовые глаза, не давая скрыться от неё даже закрыв их. Его мозг будто перемешивали блендером, засовывали туда раскалённый металлический прут, заливали кипятком. Он не думал, что простое существование может быть настолько болезненным. Обсидиан выгнулся, вцепившись пальцами в мягкую кушетку. Ему послышался тихий треск кожи, но ему было плевать: с порченным имуществом разберётся потом. Ему вдруг стало слишком тесно в собственном теле. Слишком душно, слишком жарко. Обжигающе жарко. Он кричал и кричал от боли, которая всё никак не уходила. Которая дробила до крошечных осколков его рёбра, продавливала позвоночник, выкручивала суставы. Его ломало и корёжило только от факта собственного существования. От крика, кажется, он сорвал себе голос, потому что перестал замечать звук, доносящийся из его собственного горла, слыша лишь хрип. Но всему суждено заканчиваться. Боль постепенно утихала, а вместе с ней - и сам Обсидиан. Его трясло, очень сильно трясло, настолько, что заставлять его вставать сейчас было травмоопасно. Но они могут подождать. Они умеют ждать. Альцест выдыхает, вытирая градом льющийся с лица пот. Эта картина, что только что предстала его глазам - было насильственное лечение Одарённого. Конечно, Диамкей и Душенька тоже претерпевали подобное, но... в намного меньших масштабах. Болезнь слишком сильно перекроила тело Обсидиана, и ещё немного - и парень скончался бы от перегрева тела. Альцест поморщился, глядя на медленно затихающего на кушетке Обсидиана, который закрыл глаза и возможно уснул. Ему было невероятно жаль этого беднягу, но ничего поделать он не мог. Только размышлять, стоила ли болезнь таких мук, и была ли она Даром. Да. Дар действительно являлся таковым. Это было лучшее, что могла дать та неведомая, астральная сущность. Но плата за Дар была слишком высока, и пути назад практически не оставалось.