Влияние

***

Тайлер здесь. Знакомый силуэт во тьме леса, разбавленной маревом кровавого полнолуния, будоражит. Выводит из себя. Перебирает туго натянутые нервы, как пальцы струны виолончели. Он все ближе. Шаг, два, три… Звук его приближения крадет сырая земля. Монстр рядом. — Тебе это с рук не сойдет, хайд, — с мрачной уверенностью, как гильотиной, рубит Уэнсдей. Она знает все его секреты. Лжец и предатель давно раскрыт. И возмездие настигнет его. Уэнсдей не вздрагивает и не отступает, когда руки Тайлера вцепляются в отвороты ее школьного пиджака. Он дергает ее к себе, вынуждая подняться на носки, и смотрит в глаза так пристально и жадно, словно хочет забраться ей под кожу. В его взгляде — лихорадка. На губах улыбка — росчерк безумия. Ему идет это — поднимать из глубин души самый честный, первобытный страх. Но Уэнсдей не боится. Почти. — Не побежишь прочь? — спрашивает Тайлер и тянет ее выше, ближе, сокращая жалкое расстояние между их лицами. — Не закричишь? Не попытаешься спасти свою жизнь? Она обессилена после смертельного ранения, которое должно было оборвать ее жизнь уже тогда, до встречи с Тайлером в лесу. Гуди исцелила ее, но процесс не завершился. Тело все еще помнило предсмертную агонию. Сейчас она не может дать Тайлеру достойный отпор даже в его человеческом обличье, но бежать и молить о пощаде не станет. Ни за что. — Нет. Я не доставлю тебе такого удовольствия. Сердце Уэнсдей — лед. Лицо — застывшая маска. На нем нет ни единой эмоции. — Тебе не страшно? — вкрадчивый шепот, сулящий лишь беду. — Нет. — Будет, — ласково обещает Тайлер и неожиданно отталкивает ее, выбивая из груди первый несдержанный вздох. Падение почти безболезненное. Рыхлая лесная почва принимает Уэнсдей в свои объятия с нежностью. Тайлер идет следом. Он двигается издевательски медленно, как усталый, сытый хищник, который уже вдоволь набил брюхо и загнал очередную жертву исключительно ради удовольствия. Уэнсдей поднимается на локтях, из-под растрепавшейся челки смотрит на темную фигуру, возвышающуюся над ней. Тайлер склоняет голову к плечу и скользит по Уэнсдей оценивающим взглядом: от черных тяжелых туфель и выше, к ногам в рваных колготках, к слегка задравшейся длинной юбке, открывшей острые коленки, к пропитанной кровью, некогда белой, блузке, выбившейся из-под пояса. К мерно вздымающейся груди. Дыхание Уэнсдей ровное, спокойное. Тайлер впитывает каждую деталь, видимо, желая запомнить все до мельчайших подробностей. Как настоящий серийный маньяк. Это даже захватывающе. Его взгляд останавливается на ее лице, испачканном высохшей кровью. — Ты очень красивая, — низким, ласкающим слух, голосом говорит он. — Как сломанная кукла. Я хочу поиграть с тобой. — Он резко опускается на колени и обхватывает ее холодное лицо горячими, большими ладонями. — Хочу доломать тебя. — Sine metu mortis, — четко произносит Уэнсдей, с вызовом встречая его пожирающий взгляд. — Наверняка, это что-то очень глубокомысленное, — с усмешкой отвечает он и крепко целует ее в губы. Его предательство на вкус горько-сладкое. Как и его жалящий поцелуй. Уэнсдей резко отворачивается, бьет его по щеке наотмашь, заставляя голову мотнуться в сторону. Хоть на секунду он перестанет так смотреть на нее. — Не смей, — с угрозой предупреждает она. — Почему же? — он возвращает ей взгляд, в котором теперь будто бы пляшут демоны. На щеке пылает след от пощечины. — Ненавижу, когда ко мне прикасаются. — Разве? Кажется, недавно ты была совсем не против чувствовать мои губы на своих. Сама тянулась за поцелуем. Таяла в моих руках, как льдинка в бокале. Отвратительная правда. — Это было в прошлой жизни. Я ошиблась. Теперь я испытываю к тебе только презрение. — Как жаль, — качает он головой. — А я рассчитывал на продолжение. И теперь Уэнсдей хочет сбежать. Она бьет снова, заряжая кулаком Тайлеру в нос, на мгновение дезориентируя его. Прикладывает все восстановленные силы и наконец вырывается. Ей удается отпихнуть его, вывернуться, подняться на четвереньки и проползти не больше метра прежде, чем жесткая хватка чужих рук лишает ее возможности полноценно встать на ноги. Тайлер одним сильным рывком возвращает ее назад. Пальцы Уэнсдей врезаются в землю, забивающуюся под ногти, рыхлят почву. Она будто роет себе могилу. От пальцев на земле остаются борозды. Улики. Но небо тяжелое и хмурое. Грядет буря и она сотрет все. Дождь уничтожит следы того, что случится здесь. Тайлер тихо смеется и сжимает талию Уэнсдей, обхватывая ее широкими ладонями. Без каких-либо усилий переворачивает ее на спину, забирается руками под блузку, чтобы коснуться голой кожи, ощупать ее бока и живот ненасытными мазками. Он упивается ее хрупким телом, и Уэнсдей мутит от осознания этого. Из его носа бежит кровь, стекая по губам и подбородку. Уэнсдей все-таки удалось разбить его. Несколько красных капель срывается вниз, падая на ее щеку. — Ты не сбежишь от меня, — горячий шепот в ухо оглушает. — Ничтожество, — ее голос звучит, как похоронный звон. Как сковавшая реки вечная мерзлота. Тайлер немного отстраняется, вытаскивает руки из-под окровавленной блузки. Он опять пристально всматривается в лицо Уэнсдей, размазывает по нему свою кровь. Ласково откидывает выбившиеся из кос пряди волос, ведет костяшками пальцев по скуле. — Такая хрупкая. Фарфоровая. Застывшая, как лед. В его взгляде то, что Уэнсдей различает плохо. Но она знает, что стоит за ним. Одержимость лучше. — Ко всем твоим порокам можно прибавить некрофилию? — презрительно спрашивает она. — О, нет, это не по моей части. Ты куда более живая, чем хочешь казаться. Руки соскальзывают к ее шее, смыкаются стальным ошейником. Тайлер забирается на нее сверху, стискивая коленями ее бедра, крепко удерживая на земле. Большие пальцы давят на пульсирующие артерии, крадут воздух. Но пока еще не так сильно, чтобы стоило готовиться к смерти от удушья. — Я чувствую твой пульс под своими ладонями. Что будет, если я сожму твою тонкую шейку чуть крепче? — Я сдохну, как твоя дорогая мамочка, — глухо и совсем без эмоций отвечает Уэнсдей. — И у тебя будет еще одна травма. Но своего психотерапевта ты уже прикончил. А твоей хозяйке плевать на тебя. Даже не представляю, как ты выживешь без них. Кто теперь будет потакать твоему Эдипову комплексу и вытирать сопли, слабак? Окровавленные губы Тайлера расползаются в зловещей, не предвещающий ничего хорошего, улыбке. — Бьешь по больному? — вкрадчиво спрашивает он, склоняясь к губам Уэнсдей. — Давай еще. Образ Тайлера навсегда разбит. Его не склеить, можно лишь порезаться об осколки. До отвращения милый мальчик из кофейни, который не может починить кофемашину и отшатывается от ее внезапного появления за своей спиной. Испуганный мальчик, закованный в цепи, дрожащий от ужаса, когда она раскладывает на столе инструменты для пыток. Его никогда не существовало. Уэнсдей ломала голову, как же она могла повестись на такого. Но вскоре все встало на свои места. Ее тяга к нему вполне объяснима. Тайлер всегда был другим. Сундучком с секретами. Жестоким ублюдком, убийцей, притворщиком. Уэнсдей переводит взгляд с его лица на шею. Несколько воспаленных точек на его коже, оставленные электрошокером, словно следы инъекций, — сладкое напоминание о ее пытках. О его боли и страхе. Его криках. Ей понравилось мучить его. Ее ведет от воспоминаний. Она слегка облизывает пересохшие губы, и в этот же миг на нее обрушивается очередной поцелуй. Соленый от крови Тайлера. Уэнсдей не отвечает, но ему это, похоже, и не нужно. С жаром расцеловав ее равнодушные губы и прохладное лицо, он отстраняется. Кладет руки на ворот потерявший всякий вид блузки. — Хочу посмотреть на тебя, — хрипло говорит он, выдергивая из петелек пуговку за пуговкой. Ночной воздух холодит кожу, когда Тайлер распахивает блузку, обнажая всегда скрытое от посторонних глаз тело. Оценивающе смотрит на черное кружево белья, ведет горячими пальцами от ямки между ключиц к полукружию чашечек лифчика. — Ты вся в мурашках, — шепчет он и скользит теплыми подушечками по ее груди, забирается под ткань. — Это от холода. Он медленно стягивает чашечки, обнажая грудь Уэнсдей. Маленькие соски напряжены, и Тайлер чувствительно сжимает один из них между большим и указательным пальцем. — И это тоже от холода? — насмехается он, сгребая ее грудь ладонями. — Да. — Мне согреть тебя? Издевается. Пара безжалостных щипков заставляют соски ныть послевкусием боли. Уэнсдей молчит. Она не станет умолять его оставить ее в покое. Вдоволь измяв ее грудь, оставив на ней красноватые следы, заставив соски ныть и гореть, Тайлер задирает юбку Уэнсдей, и шелест плотной ткани звучит, как приговор. Нетерпеливые руки стягивают колготки, скатывают их по ногам к самым щиколоткам, срывают вместе с туфлями. Возвращаются вверх, исследуя каждый сантиметр ног и бедер. На мгновение руки замирают на резинке трусиков, но вскоре и они оказываются на земле. Тайлер раздвигает ноги Уэнсдей, раскидывая их по бокам от своих бедер. Она пытается сжать ноги и отползти, но Тайлер наваливается на нее тяжелым телом, обездвиживая. Просовывает руку между ее напряженных ног. Он бесстыдно трогает ее, поглаживает, раздвигает. Уэнсдей чувствует влагу, выступившую от его прикосновений. А следом приходит боль. Она пронизывает насквозь, поднимаясь по позвоночнику. Но это всего лишь пальцы Тайлера, беспощадно вонзающиеся в ее девственную плоть. И это не когтистая лапа монстра, а самая обычная — человеческая. Но Уэнсдей больно даже от этого. А еще противно и горько. Прежняя установка не подавать никаких эмоций терпит крах, смывается волнами отчаяния, как в самом страшном кораблекрушении. — Уйди прочь… из моей плоти… — шипит Уэнсдей и предпринимает попытку сбросить его с себя. Свободной рукой он вновь сдавливает ее шею, пригвождая к земле. — Нет, милая Уэнсдей. Я никуда не уйду, — лихорадочно шепчет он, двигая внутри пальцами, трогая ее откровенно и жадно. И тело вновь отзывается, выделяя еще немного влаги, чтобы сделать вторжение менее травматичным. Кому оно хочет помочь? Своей хозяйке или ее насильнику? — Больше всего на свете я хочу быть внутри тебя. И буду. Тайлер быстро расстегивает брюки и шире разводит ноги Уэнсдей, оказываясь в колыбели ее бедер. Тяжелая ладонь опускается на ее губы. Тайлер зажимает ей рот и подается вперед, вторгаясь в нее ослепляющей вспышкой боли. Уэнсдей не издает ни звука. Не дергается, не хрипит в его ладонь, плотно прижатую к губам. Но ее тело сопротивляется иным образом, не дает Тайлеру войти полностью. — Ну же, Уэнсдей, не надо так сжиматься. Мы почти сделали это. Он усиливает давление, сокрушая и это сопротивление. И тогда плоть расступается, рвется, впускает его с неохотой и борьбой. Уэнсдей чувствует, что он ранил ее, когда все же проник на всю длину. Что ж, эта кровопотеря будет совсем незначительной в сравнении с той, что она уже испытала, умирая от глубоких ран на каменном полу. Это больно, но не смертельно. Тайлер грубо врывается в нее, пробивая себе путь сквозь остатки сопротивления, вновь и вновь испытывая ее на прочность. Уэнсдей на миг срывается. Теряет лицо. Она хмурит брови в болезненной гримасе, и Тайлер закусывает губу, впитывая эмоции, на которые она так скупа. — Мне нравится, когда ты показываешь эмоции, — самодовольно делится он. Уэнсдей всегда знала, что любовь не для нее. Первый поцелуй — с монстром. Первый раз — с монстром. В лесу, на холодной земле, полной копошащихся насекомых. Она теряет невинность, если это слово вообще можно применить к ней, распластанная под своим мучителем в багровом свете кроваво-красной луны. Это точно не то, о чем щебечут девчонки, предаваясь сладким грезам. Боль, боль, боль… В ее животе, на искусанных губах, между ее ног, глубоко внутри. Первая любовь с привкусом смерти. Первый мужчина — серийный убийца. Первый секс — пытка. Душа и тело в агонии, словно она провалилась прямиком в адскую бездну. Это ей подходит. От очередного глубокого толчка, Уэнсдей зажмуривается. — Так больно, что не можешь выдержать? — тяжело дыша, спрашивает Тайлер, продолжая вбиваться внутрь. Он убирает ладонь с ее губ, смахивает со лба взмокшую челку. Уэнсдей открывает глаза, без страха и жалости к себе принимая все, что с ней происходит. Это была мимолетная слабость. К ней возвращается самоконтроль. — Не обольщайся, — бесстрастно говорит она, заглядывая в бездну его глаз своей. Она чувствует лопатками и позвонками неровность земли, сотрясаясь под сильными толчками. — Ножевое ранение в живот больнее. — Значит, нравится? — на выдохе шепчет он, всасывая горячим ртом мочку ее уха. Он понимает все по-своему. Переиначивает. Наваливается на нее, погребая под собой, как тяжелая могильная плита. Уэнсдей терзает пальцами землю, чтобы отвлечься от боли и ни за что не касаться его руками. Тайлер слизывает засохшую дорожку крови, кажется, целую жизнь назад пролившуюся из ее головы к виску. И снова целует в губы, прикусывает, толкается влажным языком внутрь. Он двигается все яростнее и жестче, все же выбивая из ее груди учащенное дыхание. Уэнсдей чувствует жжение не только между ног. В уголках глаз собираются горячие слезы. И это настоящий шок. Она плачет? Ее слезы не остаются незамеченными. Тайлер отпускает ее истерзанные губы, ведет кончиком носа вдоль ее щеки и выдыхает на ухо: — Ты плачешь? Уэнсдей часто моргает, две горячие дорожки сбегают по вискам, скрываясь в спутанных борьбой косах. — Нет, — тихо отвечает она. Это какая-то ошибка. Она не могла заплакать из-за такой ерунды. Глядя на ее слезы, Тайлер меняется. У него, как и у его монстра, две стороны. В черты его лица возвращается мягкость, медом растекаясь в глазах. Он смотрит на Уэнсдей с нежностью. Как смотрел тогда, на их первом свидании, которое он ей устроил. — Не плачь, — он трепетно целует ее в лоб, в мокрый висок, в щеку, замирает в миллиметре от пылающих губ. — Я буду нежнее. Он мягко целует ее и сбавляет темп. Проникает в нее не болезненными рывками, а совсем иначе. Медленно и тягуче. Толчки Тайлера глубокие, все еще режущие изнутри, но уже не такие варварские. Пульс Уэнсдей учащается, слегка розовеют щеки. Ее физическое тело на пределе. Она измучена, и передышка от боли влечет за собой намек на удовольствие. Только, чтобы спастись. Это лишь инстинкт, способ приспособиться. С губ срывается тихий, едва уловимый стон. Тайлер слышит его и громко выдыхает, покрывая влажными, обжигающими поцелуями ее шею. Уэнсдей чувствует его твердый член внутри себя, чувствует, как стенки ее тесного нутра сдавливают его. В месте соединения их тел скользко и горячо. Тайлер дрожит, дышит глубоко и часто. Внизу живота Уэнсдей теплеет, будто что-то распускается в нем, трепетно лаская ее. Как цветок в Саду Зла из сборника стихов Бодлера. Но это ядовитый цветок, как и ядовитое темное желание. Оно накатывает едва ощутимо, звучит далеким эхом. Но оно есть. Просочилось сквозь боль, чтобы окончательно все испортить. Тайлер опять взволновал ее холодную кровь, и это ей совсем не по душе. Она сжимает его ногами, неосознанно притягивая к себе. Тайлер врезается в нее особенно глубоко, плотно прижимаясь бедрами, кусает в шею, словно вампир, и содрогается всем телом. Горячее, дикое дыхание плавит кожу. Уэнсдей дышит едва слышно, из-за плеча Тайлера всматриваясь в гладь неба, изрезанную скрюченными ветвями деревьев. Дрожит. Он лежит на ней какое-то время, приводя дыхание в норму. А потом прижимается к ее губам отчаянно и долго. А она все смотрит в багровое небо и наконец разжимает судорожно сжатые ладони, полные земли. Тайлер выскальзывает из нее, даря еще один отголосок боли. Он поправляет свою одежду, находит на земле разбросанные вещи Уэнсдей. Натягивает на ее бедра белье, возвращает на место перекрученную юбку, застегивает блузку. Когда Уэнсдей неловко поднимается, принимая сидячее положение, он протягивает ей скомканные колготки. Она бьет его по руке, чтобы выкинул эту грязную, рваную тряпку. Она не станет надевать их. Хватит и того, что и так на ней. — Но обуться все же придется, — качает он головой. — Я помогу. — Он осторожно берет в руку ее босую ступню, тонущую в его ладони. — Ножки, как у Золушки. Вот только туфельки совсем не хрустальные. — Какое убогое сравнение. Ты банален, — с оттенком отвращения бросает она. Тайлер тепло улыбается. Смущенно, как в кофейне. Словно ничего не было. Словно он все тот же безобидный парень с щенячьим взглядом. Он обувает ее, щелкает застежками туфель. И вздыхает, когда понимает, что Уэнсдей полностью одета. Сожалеет, что все кончено? Тайлер легко поднимается на ноги и помогает ей встать. Уэнсдей нехотя принимает помощь. Она слегка пошатывается, но рука Тайлера удерживает ее на месте. Уэнсдей быстрым движением разглаживает юбку, заправляет блузку, поправляет косы. Переступает с ноги на ногу. Между ними горит от саднящей боли. Но это такой пустяк. Она чувствует, что потихоньку силы возвращаются к ней. Уэнсдей дергает острым локтем, сбрасывая руку Тайлера, и отступает на несколько шагов. Ей больно ходить после того, что он сделал с ней. Длинная юбка, измятая и испачканная, скрывает следы самого тайного насилия. Липкая кровь с примесью смазки и спермы впитывается в белье. Уэнсдей сожжет его потом. — Что теперь? — спрашивает она, равнодушно и холодно глядя на Тайлера. Он приближается и подцепляет ее подбородок пальцами, заглядывая в глаза. — Ты мне скажи, — шепчет он, задерживая взгляд на ее припухших губах. Уэнсдей желает ему смерти. Жаждет отмщения. Она видит его в цепях, на дыбе, на электрическом стуле. В крови и слезах. Она хочет пригласить его к себе в дом. Поиграть. Пустить в свою спальню и запереть за ними дверь на тысячу замков. Чтобы никто не помешал им. Она знает, что только Тайлер сможет зайти с ней так далеко, как не делал никто. Она бы хотела испытать его, выяснить, где же у него предел. Она ненавидит его. Сильнее, чем кого-либо. И это до тошноты приятно. У них слишком много общего. — То, что я испытываю к тебе этот… — говорит она, медленно подбирая нужное слово, способное отразить ее состояние, — интерес, не помешает мне насладиться твоей мучительной смертью. Ей даже немного жаль, что у них ничего не выйдет. — Аналогично, Уэнсдей. На меньшее я не рассчитывал. Но… ты лучшее, что было в моей никчемной жизни.

***

Заливистый смех Энид перебивает стук клавиш пишущей машинки. Уэнсдей почти дописала новый роман, охваченная волнующим вдохновением. Ее темная муза была щедра, как никогда прежде. Тень улыбки трогает подкрашенные темно-вишневым губы, когда она думает об участи Тайлера. Он все же сбросил маску и превратился в хайда, но потерпел поражение. Его потрепала обратившаяся в волка Энид, а после подстрелил собственный отец. Такая страшная семейная драма. Шериф полностью потерял себя от горя. Тайлер уничтожил единственного человека, которому был дорог. Его увезли в цепях, как бешеное животное. Этот раунд он проиграл. Энид за спиной хихикает, крутится, отвлекает. Уэнсдей бросает на нее короткий взгляд. Соседка свисает с кровати вниз головой, кончиками цветных волос касаясь пола, и щелкает коготками по дисплею смартфона. Судя по ее покрасневшему лицу и поплывшему взгляду, переписывается она с Аяксом. Уэнсдей возвращается к роману, уверенно дописывая последние строчки: «Иметь заклятого врага — истинное наслаждение. И месть — лучшая приправа. Она придает жизни неповторимый вкус. Наполняет пустоту смыслом. Пока бьется сердце врага — покоя не будет. Но вместе с этим не будет и скуки.» Точка. Уэнсдей откидывается на спинку стула. Она довольна тем, что получилось. Вещь неодобрительно постукивает по столешнице. Осуждает. — Я не зациклилась на нем, отстань, — тихо, чтобы не услышала Энид, говорит Уэнсдей, надеясь, что это не звучит, как оправдание. Она выдергивает из машинки последний лист и аккуратно опускает его поверх других, уже покоящихся в деревянном кейсе. — Но все же я пришлю этот роман в его камеру для смертников. Ведь пока он жив, мне покоя нет. На этой земле, в мире живых, нам двоим слишком тесно. Кто-то должен умереть. И этот кто-то, определенно, не я. Она хлопает крышкой, закрывает замочек, пряча роман от любопытных глаз. Она никогда и никого не благодарит, но сделает исключение. Хотя бы в своих мыслях. «Спасибо, Тайлер. За смысл.»