1.
26 апреля 2026 г., 19:37
Лифт открылся — и Сонхва замер, пытаясь понять, почему это снова с ним происходит. Хонджун поднял на него глаза из-за большой коробки, которая была у него в руках, и тоже застыл. «Нет, нет, это не сон, — осознал Сонхва, — это он, на самом деле…» — и невольно отступил, давая Хонджуну возможность выйти из лифта.
— Привет… — И сам не узнал своего голоса, таким хриплым и жалким он был.
Сонхва откашлялся, провожая взглядом широкую спину Хонджуна, который буркнул в ответ что-то неразборчивое.
«Пожалуйста, только не…» — умоляюще подумал Сонхва и резко выдохнул, сжимая в руках небольшую сумку, когда Хонджун остановился у двери квартиры, смежной с его квартирой, быстро набрал код и исчез в сумрачном коридоре. А потом дверь за ним захлопнулась, разбивая этим звуком надежды Сонхва на то, что его жизнь всё же наконец-то хотя бы немного наладилась и прежние печали остались позади.
«Почему?..» — думал он с тоской, поворачивая на светофоре в потоке машин.
«Почему, а?..» — думал он, уставившись в чей-то затылок с короткими волосами в лифте, который поднимал его на семнадцатый — ставший уже таким родным — этаж.
«Огромный город — Сеул! Почему? Ну, почему?» — выговаривал он про себя, рассеянно чертя линии и клетки в блокноте на очередной планёрке, где его начальник Чхве Чонхо делал разнос за какие-то там полетевшие сроки в проекте, к которому, к счастью, Сонхва не имел отношения.
«Только всё стало хотя бы смутно переносимым — и… Почему?» — думал он, старательно делая вид, что слушает трепотню Чон Уёна, начальника своего отдела. Этот омега, хотя и был младше, был по совместительству его негласным наставником в фирме, а также его лучшим другом.
Именно Уён и заметил, что Сонхва совершенно отсутствует сегодня на работе, что ни в бесцельных перекладываниях бумаг на столе, ни в том, как он таращится на папки с неоткрытыми документами на экране своего компьютера, — ни в чём из этого нет ни капли осмысленности. Уён был треплом и иногда изображал из себя истеричку, но человеком был хорошим, а другом вообще охрененным. Поэтому он вздохнул, склонился к Сонхва и встряхнул его за плечо.
— Я вижу, что у тебя что-то произошло, Хва, — негромко и проникновенно сказал он, меняя личину баламута всея компании на роль «я затебее всех», которую Сонхва, надо признать, очень любил в его исполнении, так как она давалась Уёну просто отлично. — И то, что ты не станешь кидаться в меня своими откровениями прямо сейчас, я тоже осознаю. Моргни, если понял, что я сейчас сказал.
Сонхва, который смог сосредоточиться на словах Уёна исключительно потому, что тот сменил тон, медленно моргнул. Уён удовлетворённо улыбнулся и вдруг ласково погладил его по волосам, уложенным, как и всегда, идеальными волнами, а потом продолжил:
— Эй, Хва, слышишь? Что бы ни случилось, ты ведь можешь мне обо всём рассказать, ты помнишь это?
Сонхва прикрыл глаза: мягкий, ласковый голос Уёна обычно хорошо помогал ему, как и лёгкие касания. Он всегда обожал, когда те, кому он доверял, гладили его по голове, перебирали пряди волос, массировали макушку и затылок… Хонджун любил забираться пальцами обеих рук ему в волосы сзади и каждый раз восхищался тем, что в них так тепло. Сам он стригся всегда коротко…
Сонхва сглотнул и помотал головой.
— У меня дома есть бутылка отличного Bokbunja и пакет креветок, — задушевно сказал Уён и упёрся подбородком ему в плечо. — А Сан снова непонятно где пропадает, сказал, что до конца недели не появится, оттрахал до потери сознания — и свалил…
Сонхва встрепенулся, шикнул на бесстыдно поигрывающего бровями Уёна и испуганно оглянулся, проверяя, не услышал ли их кто. Но вокруг них было относительно пусто: основная масса народа разошлась на обеденный перерыв, так что…
— Так ты придёшь? — уточнил Уён. — Я могу прямо отсюда забрать тебя, утром обратно довезу, одежду свежую дам. Всё для тебя, милый.
— Хорошо, — подумав, ответил Сонхва. О том, чтобы возвращаться в свою квартиру и ночевать там, понимая, что рядом, за стеной, может быть Ким Хонджун, думать не хотелось совершенно. — Но только ты же знаешь: я не пью. Совсем.
— Ах, да! Что же, мне кажется, сегодня ты мне и расскажешь почему, да? — мурлыкнул Уён.
И Сонхва в очередной раз изумился его проницательности, сглотнул внезапно образовавшийся в горле горький ком и, печально усмехнувшись, кивнул.
— Только на весёлый рассказ не рассчитывай, — тихо предупредил он.
— Это я понял с того момента, как увидел тебя сегодня, — спокойно улыбнулся ему Уён и снова провёл ласково по его волосам. — Но вот теперь, когда ты знаешь, что вечером тебе полегчает, давай-ка начинай делать свой отчёт по проекту. А то Чонхо сожрёт тебя и не подавится: Есан его по-прежнему динамит, так что он решил на всё наплевать и углубиться в работу.
Сонхва охнул и поморщился.
— Может, не надо?.. — жалобно пробормотал он.
— Никто не хочет, — ухмыльнулся Уён. — Но это неважно. Важно, что не хочет Кан Есан — и Чонхо будет вместо него иметь всех нас, так что, как говорится, нравится — не нравится — ему будет похер.
Сонхва тяжело вздохнул и развернулся к компьютеру. Тоска тоской, переживания переживаниями, а работу никто не отменял. Они слишком много сил вложили в проект, чтобы сейчас что-то испортить только из-за того, что старательный обычно член креативной группы Пак Сонхва напортачил в финальном отчёте из-за того, что встретил своего бывшего парня, человека, которого он любил, любит и будет любить всю жизнь, наверно. Несмотря на то, что между ними произошло.
***
— Так и что произошло? Уён налил себе в бокал, и по комнате, где они сидели за низеньким столиком, растёкся волшебный запах отличного малинового вина, с кислинкой и нужной остроты — как любит Сонхва. То есть когда-то любил. — Мы начали встречаться, — ответил он. — Родителей своих он послал, сказал, что, если я им не нравлюсь, то могут катиться, а на той доставучей красотке он всё равно жениться не собирается. — Он что, при тебе это сказал? — с невольным уважением спросил Уён. — Ну, крутой мужик, чего… — Нет, — вздохнул Сонхва, — но он пришёл после того визита к ним на взводе и вывалил это мне с порога, как только я заикнулся о том, что, может, если так, то нам не стоит идти всем наперекор. — Сонхва прикрыл глаза и опёрся скулой о кулак. — Он очень упрямый, Хонджун. Непробиваемый порой. Но со мной он был иногда таким нежным, таким… — Он почувствовал, как запекло у него глаза. — Я влюбился в него в тот вечер, наверно, снова. Ещё раз. Он ведь на самом деле всё бросил и ушёл из отцовой фирмы. Его давно звали в «RM-com.ink», он туда и ушёл. Свою квартиру, мамин подарок, продал и купил нам небольшой дом. Далековато от наших работ и центра, но на машинах нормально. Зато дом, как я и мечтал. Мне как детдомовскому-то всегда хотелось дом и сад рядом. Вот он и купил. А мою квартиру не тронул, хотя я предложил ему. А он сказал, что у меня должно оставаться что-то своё. Тем более, что она от деда, мне дорога… И не тронул. К несчастью, как оказалось… Он рассеянно смотрел на тени, которые плясали на стене от двух свечей, зачем-то зажжённых Уёном, и думал о том, что было что-то печально правильное в том, чтобы вот так, с таким настроением тоскливой ностальгии, обо всей той истории вспоминать. Боль не то чтобы утихла, но сейчас как-то отошла на второй план, перестала быть самым важным в этих воспоминаниях. Кажется, он начал себя прощать. И именно сейчас… М-да. Уён допил вино и налил снова. Он молчал, не мешая Сонхва переживать и печалиться, и тот был ему за это очень благодарен. Но надо было продолжать, так что он вздохнул и снова заговорил: — Всё началось, когда у Джуна случилось повышение. Я не работал, потому что он сказал, что в этом нет необходимости, а дом и сад требуют присмотра, да и мне можно как раз заняться тем, о чём я мечтал: начать изучать основы дизайна, рисовать, танцевать… — Танцевать? — перебил его изумлённо Уён. Сонхва кивнул и усмехнулся. — Мне всегда нравилось, но пока не было денег, учиться было нельзя. А Хонджун всегда говорил, что я создан для танцев, а не для рекламы или дизайна. Ему нравилось… Он иногда забирал меня после занятий в студии и приезжал раньше, чтобы посмотреть. И это его… — Сонхва смутился и умолк. — …возбуждало? — негромко спросил Уён, улыбаясь. Сонхва слегка покраснел, но кивнул, Уён ободряюще сказал: — Чего стесняться? Я лично от танцев, особенно под музыку подходящую да с партнёром посвободнее, вообще и кончить могу. — Уён!.. — прошипел в край смущённый Сонхва. — А чего Уён? — Чон поиграл бровями, а потом интимным шёпотом поделился: — Мне как-то Сан, когда был слегка навеселе, станцевал, а двигается он, как боженька, скажу я тебе, и откуда что берётся, так я его трахал часа… — Чон Уён! — потрясённо воскликнул Сонхва. — Ты невыносим! — Я просто говорю, что понимаю твоего Хонджуна, — с кошачьей улыбкой подмигнул ему Уён. — А с твоей красотой да если ещё и танцуешь… — Уён откровенно прошёлся по Сонхва взглядом, но, заметив, что парень просто кипит от смущения, торопливо спросил: — И что же? Если всё было так прекрасно, если… Что вообще могло случиться плохого в этой вашей грёбаной сказке о Золушке? — Я ему изменил, — помедлив, ответил Сонхва и закрыл лицо ладонями, а потом глухо сквозь них добавил: — С нашим общим другом и в той самой квартире, моей, которую он не захотел продавать. На какое-то время тишина, наступившая в комнате, звенела тревожной струной, но Сонхва так и не решился отнять руки от лица. А потом Уён медленно переспросил: — С другом? — Да, — глухо ответил Сонхва, — с Юнхо… Мы с ним были в детдоме вместе, потом, когда с Хонджуном стали встречаться, я их познакомил. Нам было весело… Сонхва откинулся на спинку кресла и прикрыла глаза. Горечь воспоминаний томила грудь, наливая её тяжестью, но он выдохнул и продолжил: — А потом Юнхо уехал: выгодная работа подвернулась. Мы иногда созванивались. Но знаешь, на расстоянии, да ещё и когда все так заняты, поддерживать дружбу трудно. Но когда он приехал в командировку сюда, я был рад. Сонхва рвано выдохнул, и перед его глазами послушно появилось лицо Юнхо — милое, добродушное, с широкой, чуть смущённой улыбкой. Что он тогда сказал? Кажется, «ты так похорошел…» Да, с этого всё в том баре и началось. Сонхва посмотрел на Уёна: тот хмурился и глядел в сторону, явно о чём-то напряжённо думая. Ну, да. Теперь утешать друга ему будет сложнее. — Знаешь, — тихо начал Сонхва, — никто не планирует в жизни оказаться изменником. А когда ты очень любишь того, с кем живёшь, так и вообще это кажется невозможным. А я любил… Я люблю Хонджуна. Не могу забыть, не могу отказаться от мысли, что всё могло быть иначе — а может, ещё будет. Каждый раз, когда кто-то встречается — такой, что можно было бы подумать о чём-то серьёзном, — каждый чёртов раз… Только одна мысль: это не он. — Тогда почему… — Уён горько поджал губы и продолжил тише и как-то покаяннее, что ли: — Ты не подумай, я всё равно буду только на твоей стороне, я ведь совсем не знаю, что там было и как, но… Если всё так, то — почему?.. Сонхва тяжело вздохнул. — Тогда, — начал он тихо, — у нас были сложности. Хонджун больше работал. Я старался быть рядом, я не упрекал, нет, я же видел: он строит свою карьеру, ему это важно, я уважал это. Он, в конце концов, содержал нас, я был благодарен за это, очень благодарен. Но я так привык к его вниманию, к тому, что он всегда рядом, когда мне плохо или трудно… — Он запнулся, но потом продолжил, чуть хрипловато из-за зажатого чем-то тягостным и горьким горла: — К хорошему привыкаешь легко и отказываться от этого трудно. Я никогда не планировал быть неблагодарной скотиной, но когда он забыл о моём дне рождения… — Сонхва вымученно усмехнулся. — Наверно, я на самом деле вёл себя неправильно, раз это случилось. Я всё ждал, что он вспомнит, что поздравит или хотя бы поцелует с утра, но он — нет. Кофе — и на работу. Проект у него там какой-то был. Очень важный. И я понимал, то есть… Хотел понимать. Но всё равно было обидно. Он умолк. Уён налил вина и молча протянул его Сонхва. Тот взял, в нерешительности покачал бокал в пальцах, наблюдая, как пьёт Уён, и поставил на стол. Не мог. Просто не мог. — Юнхо позвонил днём, поздравил и позвал встретиться. Сказал, что сюрприз мне на День рождения — его приезд. Я был рад, очень рад. Понимал, что, если Хонджун ни разу не позвонил, ничего не сказал — значит, забыл. Как забыл о годовщине, как забыл о нашем традиционном свидании в последнюю пятницу месяца… Я ведь не напоминал, не хотел тревожить. Дай воды, а? Он почувствовал, как в горле копится новый ком горечи: надо было освежиться. Уён быстро метнулся в кухню за водой и, когда Сонхва, прикрыв глаза, стал пить, тихо сказал: — Зря не сказал. О таких вещах надо напоминать. Люди забывают — это нормально, мы взрослые и понимаем, что это не значит, что разлюбили, но вот так пренебрегать собой и своими чувствами — опасно. — Не хотел истерик, — печально улыбнулся Сонхва. — Почему сразу истерики? — сердито нахмурился Уён. — Два взрослых мужика — неужели без истерик не договориться? Он нырнул в работу — пусть плавает, но не забывает, что он ещё и… — Он помялся. — …любимый? — Любимый, — тихо ответил, кивнул Сонхва. — Может, ты и прав. Только поздно. — Он замер, глядя в окно и пытаясь понять, как быстро и наименее безболезненно рассказать о том, что было дальше. — Я помогу, — вдруг сказал Уён, — если позволишь. Можешь просто кивать, если правильно. — Сонхва тоскливо усмехнулся и кивнул. — Вы встретились и выпили. — Кивок. — Сильнее, чем ты планировал. — Кивок и рваный вздох. — Ты давно не пил, вообще не очень любил пить — вот тебя и повело. — Молчание. Кивок. — Юнхо предложил продолжить где-нибудь, возможно, в его номере. Сонхва сдал губы и помотал головой. — Я. — Он снова выдохнул. — Это я предложил. И позвал в ту проклятую квартиру. Мне… — Он замялся. — Мне жуть как не хотелось снова оставаться в одиночестве. Но домой его позвать я не захотел, вот и… — Он опустил голову. — А дальше… Я даже не помню, он меня стал целовать или я его — первым. Да и неважно было. — Было… хорошо? — едва слышно, осторожно спросил Уён, глядя на него с болезненной жалостью, а потому вдруг оборвал себя: — Ладно, нева… — Было очень хорошо, — тихо проговорил Сонхва. — Юнхо был бережным со мной, а я словно с цепи сорвался, вёл себя как шлюха. Это, к сожалению, я помню слишком хорошо. А утром… — Он лёгким движением дрожащих пальцев стёр пот с виска. — …туда пришёл Хонджун. Вспомнил о Дне рождения, дома не нашёл меня, не дозвонился — и додумался приехать. Думал, что я обиделся на него и ушёл. Приехал с цветами, кольцом — просить прощения и звать замуж. — Замуж… — растерянно пробормотал Уён, глядя на него во все глаза. — О, боже… — Да, он увидел нас в постели… — Сонхва почувствовал, как предательски задрожали губы, но упрямо сжал их и выговорил: — Юнхо он избил, а меня… — Уён ахнул, сцепляя руки на груди, но Сонхва лишь мотнул головой. — Нет. Не тронул. Просто сказал, чтобы я поскорее убирался из его жизни. — А… А ты? — А я убрался. Достаточно быстро. — Он снова вытер пот и запрокинул голову, чтобы поганые, никому нахрен не нужные слёзы не выкатились из глаз, которые нещадно запекало от соли. — Квартиру продал и переехал сюда — максимально далеко от нашего… от… в общем, далеко от него. Уён подсел к нему на ручку кресла, обнял его голову и прижал к своей груди. Сонхва уткнулся ему в плечо и рвано завздыхал, борясь с рыданиями, которые терзали ему грудь и горло. Они казались ему самым неправильным, что могло быть сейчас с ним, но они — были. И он мучительно сглатывал и стискивал руку Уёна, чтобы не зареветь в голос. Он не имел права на эти слёзы. Он не имел права на эту боль. Он был виновным, а не пострадавшим. И обычно это жестокие мысли ему помогали — в самые глухие и страшные ночи, когда всё тело его сотрясалось от сухих рыданий, но он не позволял себе и звука издать, наказывая себя и пытаясь хотя бы так что-то искупить в своей жизни. Однако сейчас, в добрых и тёплых руках друга, он не мог сдерживаться. И впервые за всё время, которое он считал себя изменником, предателем, за все три года, которые он провёл с раскроенным напополам сердцем, он заплакал. А Уён молчал гладил его по волосам, утирал слёзы и поил водой. Только водой. Никакого вина, конечно.***
«Всё понятно, только зачем же он снова объявился?» — спросил его тогда Уён. Ни тогда, ни сейчас, когда с момента въезда Ким Хонджуна в новую квартиру, смежную с его квартирой, прошёл почти месяц, Сонхва ответа не знал. Многое знал: что к Хонджуну никто не ходит и у него, видимо, никого нет; что по вечерам он иногда слушает всё те же группы, что любил три года назад; что иногда выходит курить на балкон, хотя раньше в рот не брал сигареты; что утром иногда делает зарядку на балконе, несмотря на зиму и неплохой такой морозец — впрочем, он и раньше любил тренировки и даже пытался затащить в зал Сонхва, хотя тот предпочитал всё же танцевальную практику. Что иногда из его квартиры наносит рамёном, простым, магазинным, хотя раньше Хонджун был разборчив и иногда даже капризен в еде. Что он поменял машину и ездит теперь на серебристом Kia Sorento, хотя раньше предпочитал машины побрутальнее. Да, знал теперь многое Сонхва, который теперь спешил домой, замирая душой и гадая, встретит он бывшего где-нибудь по дороге или нет. Но почему именно сюда переехал Ким Хонджун, человек, который заставлял больно и сладко трепетать его сердце, понять не мог. При встрече Хонджун коротко отвечал кивком на его тихое приветствие, но сам ничего не говорил. Вёл себя на самом деле как незнакомец, но иногда в лифте — а они довольно часто сталкивались у него по вечерам, Сонхва ловил на себе его пристальный взгляд. И Хонджун не смущался, просто отводил его, а его лицо оставалось равнодушно-вежливым. Он был вежливым и с другими соседями, и тётушка Джун из квартиры напротив очень часто теперь носила ему свою выпечку, а это случалось только тогда, когда человек ей особо нравился. Например, она так же охотно подкармливала и Сонхва за то, что тот иногда прихватывал для неё продукты в небольшом магазинчике на углу и помогал снимать показания со счётчиков. Да вообще, по её словам, был похож на «самого лучшего сына, которого у неё не было»! Что именно сделал Хонджун, чтобы заслужить её расположение, Сонхва не знал, но улыбалась она ему умильно, и он в ответ дарил ей спокойную, чуть ленивую улыбку, от которой она просто расплывалась в довольстве. Ещё бы… Ким Хонджун всегда был самым красивым человеком из всех, кого когда-либо видел Сонхва. Первый красавчик в школе, гроза всех девчонок в универе, шикарный, одевающийся изысканно и просто и умеющий носить любую одежду так, словно она была создана именно для него… Конечно, ему нельзя было не улыбаться. Хотя вот у Сонхва терялись все улыбки, когда он видел Хонджуна. Едва-едва — быстрый взгляд на ходу, торопливое «Здравствуй» — и замереть, чувствуя спиной пристальный, упорный взгляд. Последнее не всегда, но часто. И иногда, когда становилось совсем невмоготу, чуть повернуть лицо и нащупать этот взгляд своим — растерянным, вопрошающим… Они всё время словно создавали напряжение, когда оказывались рядом, и это чувствовали все: даже те, кто ехал с ними в одном лифте, умолкали и как-то маятно посматривали на табло в ожидании своего этажа. Конечно, чем-то — да это напряжение должно было разрешиться.***
— Если это всё, на что способна ваша «творческая»… — Начальник Чхве сделал «кавычки» пальцами и грозно нахмурился. — …группа, то вас просто гнать нужно было с самого начала! Я требую, руководитель Ём, чтобы вы всё переделали в неделю и в следующий понедельник предоставили нам проект, который будет не стыдно хотя бы самим смотреть — не то что презентовать заказчикам! И если вам так не хватает свежей крови, чтобы следовать тенденциям, то заменить в группе людей: у нас есть, из кого выбрать! Ём Канхи, красная от злости и стыда, сидела с крепко сжатыми губами и не поднимала взгляда от стола, на котором лежали её стиснутые в замок руки. Сонхва чувствовал себя ужасно, хотя на самом деле прекрасно знал, что так и будет. Он даже пытался предотвратить тот ужас, что сейчас творился в кабинете начальника отдела, но так как в эту самую творческую группу его взяли едва ли не на птичьих правах — это был первый его серьёзный проект — то его никто не слушал. Он пытался сказать, что графика, которую они выбрали, как и общий стиль оформления буклетов и плакатов, устарел, что он не заберёт внимания той аудитории, на которую рассчитывает заказчик, но Ём Канхи была слишком заслуженным работником, чтобы хоть кто-то мог рассчитывать на право иметь своё, отличное от её, мнение, когда работал рядом с ней. Так что ему предложили заткнуться и выполнять свою очень трудоёмкую, но не самую творческую часть работы и не лезть в большие решения. И вот теперь он лишь покусывал губы и чуть морщился, когда визгливый голос разъярённого начальника звенел по всему офису. Как теперь было смотреть в лицо коллегам, которые слышали, как разносят их группу самыми последними словами, было непонятно. Когда начальник ушёл, оставив после себя погром вместо их проекта и руины вместо самоуважения своих сотрудников, Ём Канхи медленно подняла голову и тихо сказала: — Берите свои папки и идите вместе в сульчиб у Хвана. По дороге купите напитки от похмелья. Напейтесь мощно и все вместе. За субботу придёте в себя, а в воскресенье должны придумать каждый что-то свежее для концепта проекта. В понедельник жду вас здесь в десять с новыми предложениями. Те, кто их не принесёт, вылетит из группы навсегда. И… Пак Сонхва, задержитесь. У Сонхва сжалось сердце, но он лишь кивнул и робко вздохнул, глядя, как его товарищи по несчастью покидают место разгрома их проекта. — Я знаю, что ты не считаешь себя виноватым в том, что случилось сегодня, Пак, — негромко, не глядя на него, начала Канхи, когда за последним коллегой закрылась дверь, — и помню, что ты пытался что-то там говорить насчёт несовременности наших решений. — Сонхва коротко склонил голову, но ничего не ответил, и Канхи продолжила: — И всё же именно ты в какой-то мере наиболее ответственен за всё, что произошло сегодня. — Сонхва вскинул изумленный взгляд и наткнулся на полный непримиримой злости взгляд начальницы. — Именно так. Ты должен был быть настойчивей, ты должен был донести до меня свои мысли, несмотря ни на что! И тогда я бы не стала посмешищем, как только что! Именно поэтому, Пак, я бы вышвырнула тебя из группы, не задумываясь, если бы не необходимость. Но отныне я буду следить за тобой пристально и очень внимательно относиться к каждому твоему слову. Ты — лично ты — не в понедельник, а завтра принесёшь мне всё, что пытался сделать сам. Я знаю, что пытался. Верно? Сонхва молчал, сверля взглядом поверхность стола. Он пытался, да, но ему совершенно не хотелось отдавать свои наработки этой злобной ведьме, которая, кажется, под соусом своих обвинений собиралась присвоить всё, что он сделал. И следующие слова лишь подтвердили его догадку. — Верно, — протянула Канхи, — ты же у нас такой креативный! Слышала я, как тебя расхваливают начальнику Чхве. Поэтому завтра ты принесёшь мне свои разработки лично, в мой кабинет. А потом будешь молчать об этом, если хочешь остаться здесь и работать дальше без проблем. Тебе ясно, Пак Сонхва? Свободен. Сонхва поднялся и, коротко поклонившись, вышел. Остановился и тяжело опёрся на стенку спиной. Всё шло наперекосяк. Он так увлёкся этим проектом, что на время даже позабыл о своих переживаниях в отношении нового соседа: приходил домой заполночь, валился на постель, заводил будильник на пораньше и засыпал без мыслей и снов. И так месяц. Ни разу не встретил за это время Хонджуна, не услышал за стеной его шагов или музыки, не вышел на балкон, чтобы втянуть вместе с холодным весенним воздухом дым его сигареты или лёгкий запах пота и разгорячённого зарядкой тела. Он жил всё это время только на работе — и что в результате? Несмотря на его усилия, проект провален, а его хотят использовать как источник идей, причём анонимный, как говорится. Что Ём Канхи нужно срочно восстанавливать свою подпорченную репутацию, было понятно. А такое возможно, только если ты приносишь отличную идею, а лучше не одну. Но, видимо, своих-то идей у начальницы как раз не было. Вот она и собирается с молодым и не очень опытным сотрудником разыграть карту ложной вины. Грубо, нахрапом, очень нагло, но сроки поджимают, а она, кажется, в ужасе. Можно сказать, конечно, что у него ничего нет и с гордостью принять то, что тебя вышвырну из группы, в которую ты стремился попасть почти год, из штанов выпрыгивая и пытаясь доказать свою ценность. Это было бы правильно. Но… Сонхва прикусил губу. Это будет значить, что вся его работа по завоеванию своего места в этой фирме пойдёт прахом. И на это ещё нужно решиться. «Напиться — может, не такое уж плохое решение, — подумал он неожиданно на волне растерянности и страха, которые обуяли его, когда он понял, что на самом деле не знает, что ему делать дальше. — Разве может быть хуже? Да, я не пью. Но… — Он устало потёр лоб. — Но хрен с ним. Если бы Уён не уехал в эту свою внезапную командировку, было бы легче. Позже позвоню ему. Да, позвоню. Впрочем, я попал, и он вряд ли чем-то сможет помочь мне. Если и начинать снова пить — когда, если не сейчас?» И в это время открылась дверь комнаты для совещаний и оттуда вышла начальница Ём. — Что вы здесь делаете, Пак? — холодно и чуть громче, чем нужно, спросила она. — Вы должны быть там, где вся команда. Или вы снова будете отговариваться своей показной трезвостью? Нельзя нарушать традиции и ставить себя выше коллектива, тем более, что вам-то не нужно будет ничего придумывать к понедельнику, вы просто покажете всё завтра, а это можно делать и с похмелья. Не вздумайте пропустить: коллеги ничего не должны знать о том, какую услугу вы мне завтра окажете. И она покровительственно похлопала его по плечу и прошла мимо, распространяя шлейф дорогих духов. Дорогих, но душных, как и атмосфера, которую она создавала вокруг себя. Подумав так, Сонхва тяжело вздохнул и пошёл на выход. Пока они собирались для скрепления командных уз, он на самом деле мог манкировать выпивкой, но сейчас это будет совершенно невозможно, раз у команды такой провал. И это он понимал вполне ясно. «И ладно, — подумал он зло, — и хорошо. Напьюсь и скажу, что ничего даже не пытался придумать. А дальше — пусть эта сука делает, что хочет!»***
Почему он раньше этого не делал? Зачем отказывал себе в этом? Напиться было лучшей идеей за… какое-то очень долгое время! Он смеялся свободно, вокруг были красные и добрые, улыбчивые лица людей, они все хлопали его по плечу, делали бомбочки из пива и соджу, и он от них не отставал: пил залпом, говорил громко, кажется, даже что-то там высказал против начальницы — и они ведь его поддержали! Юна, милая девочка-дизайнер, сказала, что начальница Ём высокомерна и жестока, что она пару раз присваивала и её идеи тоже, что она и поднялась вот так — на чужих идеях. — Но лучше с ней не спорить, — пьяно кося глазами по сторонам, прошептала ему на ухо Юна. — Тц! Лучше молчать. Она ведь может не только того… из фирмы… У неё связи — не найдёшь потом работу, никуда не возьмут. Поэтому все и терпят! И это было ужасно — то, что она сказала, но они вместе потом засмеялись, как ненормальные, потому что это был отчего-то ужасно весело! И даже то, как вешалась на него менеджер Ли Сона, первая красотка маркетингового отдела, которая то ли спала с кем-то из руководства, то ли уж очень умело подлизывалась к начальнице Ём, но оказалась в группе, где вообще никто не знал, чем конкретно она занимается, кроме как строит глазки Пак Сонхва — так вот, даже её откровенно пошлые подкаты сегодня его не бесили и не смущали. Он даже ответил на её жадный поцелуй, когда она подловила его на выходе из уборной и затащила в какой-то тёмный закуток. Тело в его руках было приятным на ощупь: Сона была худой и жилистой — так что он сначала не понял, чего она хочет, а потом решительно ухватил её за затылок и стал целовать пухлые, чувственные губы — просто потому что было так отчаянно пусто в душе и сердце, что хотелось заполнить это хоть чем-то. Их спугнули, а то бы, может, поцелуем дело не закончилось, Сона скользнула в женскую уборную, предварительно подтолкнув его к мужской. Холодная вода в раковине несколько освежила Сонхва, и это ему решительно не понравилось: исчезли лёгкость и радость бытия. Так что он не обратил внимания на то, что Сона хотела продолжения: поджидала его на выходе и снова затащила в темноту, пытаясь помять ему между ног. Но Сонхва уже было не до неё: он оттолкнул гибкое, податливо трущееся о него тело и пошёл обратно за стол, чтобы выпить ещё. Не хотелось оставаться один на один с суровой реальностью. Не хотелось больше ясности. Ничего больше не хотелось: всё плыло и мутилось в сознании, в ушах шумело от голосов, горло перекрывал дым и запах жареного мяса, рядом по-прежнему громко смеялись коллеги, сбрасывая почти месячное напряжение, которое ничем толковым не увенчалось — всё было… хорошо! Беда была в том, что надо было ещё и домой добраться, а ноги почему-то решительно не держали. Добрые старшие — Мён и Бан — усадили его в такси и назвали адрес, а он лишь вяло пробормотал, что да, мол, туда и везите, и спасибо за всё, и давайте, может, продолжим… — Нет, нет, Пак, — чуть визгливо засмеялся Бан, — куда тебе продолжать. Смотри, не потеряйся по дороге в свою квартиру. Сонхва так же расслаблено засмеялся и провалился в какую-то тёмную муть, из которой его заставил вынырнуть настойчивый и чуть раздражённый голос таксиста: — Приехали, господин, выходите же! — Да, да, — засуетился Сонхва. — Иду… Он буквально вывалился из машины, медленно встал, опираясь на дверцу и, заикаясь, спросил о цене. Но таксист ответил, что за него уже заплатили, и тронулся, а Сонхва побрёл к своему подъезду. Всё вокруг как-то странно мерцало, вспыхивало, земля под ногами качалась страшно, он два раза упал, пока подошёл к площадке перед подъездом. Тихо ругаясь, он остановился, чтобы хотя бы немного прийти в себя: ему нужно было попасть в подъезд и в лифт, а там нужно было нажимать кнопки… И вдруг с детской площадки, сбоку, на него надвинулась тёмная фигура. Сонхва лишь покосился на неё и снова закрыл глаза, шатаясь, как былинка. — Ты же не пьёшь, Хва… — услышал он тихий голос и отметил, что тот был смутно знакомым, очень приятным, хотя и каким-то напряжённым. — Нет… пью… н-нет, то есть н-не пью… — заикаясь, ответил он. — Какая… теперь… разница… — Пойдём… — Его подхватили сильные руки, и он с выдохом облегчения смог, наконец, хоть на что-то опереться. — Ф-фых… однако… сколько же ты выпил? — М-много… — Сонхва старательно передвигал ноги, но они почему-то слушались всё хуже. — Бл-ля… как плохо… Он почувствовал, как у него подкатывает, оттолкнулся от плеча, на которое опирался, и склонился над кустами, куда его благополучно и вывернуло. — Хва… — Ему на лицо полилась вода, и он стал жадно её глотать, но тот, кто лил её, мягко усмехнулся: — Да погоди ты, придурок… Умойся. — Не надо, — пробормотал Сонхва, — я так… Он всё это осознавал словно сквозь полусон, ему казалось, что всё это нереально, хотя вот желудок подводило на самом деле, да и деревья мотались по сторонам под поднявшимся ветром очень реалистично. — Джун, — позвал он того, кто явился к нему в этом полусне, — ты ведь… не простишь меня никогда, да? Рука, что тянула его, обняв за талию, стала жёстче, его встряхнули и заставили обнять чью-то шею крепче. — Джун… — Сонхва слышал свой голос будто со стороны: тот был слабый, словно он умирал, и жалкий до тошноты. — У меня ведь всё хорошо и без тебя… Только хочется сдохнуть, слышишь? Так хочется сдохнуть!.. — Это точно, — хрипло отозвался голос. — Три года хочется сдохнуть. Осторожней… да блять, я же сказал… — Б-больно… — Сонхва зажмурился от боли в лодыжке, которой стукнулся о ступеньку. — Джун, мне так больно… Ты ведь не простишь?.. — А ты хочешь?.. Сонхва задохнулся от горечи, которая внезапно затопила ему горло, закашлялся и затрясся всем телом от неожиданного озноба, продравшего его от макушки до колен. Он хотел спросить, пока мог говорить с тем, с кем точно наяву не поговорит: почему ты приехал сюда? почему не отпускает эта боль? почему каждый взгляд на тебя — мука и невыносимое счастье? как жить дальше, если только о тебе — каждый вздох? если даже проклятая работа, в которую, казалось, нырнул с головой, — и она ничем не помогает? Всё это толклось в его голове бессвязным мусором, слова мешались, он пыхтел, когда его приподнимали на ступеньки, а потом тяжело привалился в стене лифта, который закрыл уже двери и вёз его вверх, к последней остановке на пути к постели. — Джун… Джуни… Ким Хон… джун… — Сонхва выдохнул и хрипло вздохнул. — Даже имя твоё — счастье. Прости меня, я ведь только… твой… Слова падали с губ тяжёлыми ледяными каплями, казались лишними и неправильными, но он не мог остановиться и умолкнуть. В ответ молчали. А потом подхватили за талию, потащили… — Номер, Хва. Наберёшь? — Пальцы скользили, но двигались почти автоматически. …пропиликал дверной замок… — Мой день рождения? Серьёзно?.. …и пропитанная знакомыми, ставшими уже родными запахами полутьма приняла его в свои успокаивающие объятия… — Спи, Хва. Давай-ка пальто всё же снимем… Чем от тебя пахнет? Женские духи? Блядь, помада, Хва, серьёзно? Засос?.. Хва-а-я-я… Блядь ты такая, неужели по пьяни теперь можешь и с бабой? Не вставал же… А ну-ка, тут что… Нет, вроде сухо… Ладно, живи… …словно тёплым ветром прошло по губам, по щеке, дохнуло в шею и снова, уже настойчивее, толкнулось в губы… — Ммм… такой сладкий… Даже с этим запахом, Хва… Я так скучал, я… так скучаю по тебе. Мне плохо без тебя, Пак Сонхва. А ты? Ты… Ты.***
Из зеркала смотрело чучело с тёмными кругами под припухшими глазами, всклокоченными, грязными какими-то волосами и перекошенным от головной боли ртом. Сонхва закрыл глаза и открыл их вновь. Картина только ухудшилась: на шее он внезапно увидел наливающийся томной ало-фиолетовой цветью засос и тут же вспомнил, как всасывался в пухлые губы, которые этот засос ему и поставили. К горлу тут же подкатило, и он торопливо стал плескать себе на лицо холодную воду. На душ, по идее, времени вообще не было: он проснулся в половину девятого, так что до срока, назначенного начальницей Ём, оставалось полчаса. То есть по сути он уже опоздал. И сейчас, глядя в зеркало, понял вдруг с очевидной ясностью, что не поедет. Официально — потому что жёстко проспал и не слышал телефона. Неофициально — потому что с такой рожей ехать — себя не уважать. Нечего было его посылать вчера пить. Те, кто не пьёт, лучше знает, почему не стоит заставлять их пить. Ну, и вот. Он тяжело вздохнул и стал стягивать с себя одежду. Ладно. Чёрт с ней — и с работой. Горячий душ был всегда его спасением, он не мог никогда отказаться от этого удовольствия, так как именно в душе ему приходили в голову лучшие его идеи, а ещё душ дарил возможность испытать ощущение хотя бы временной, хотя бы телесной чистоты, с которым у Сонхва последние три года были проблемы. Ну, и подрочить в душе было можно. Сейчас не хотелось, хотя… Тот странный сон, что ему приснился — где он говорил с Хонджуном, чувствовал аромат его туалетной воды и руки на себе: на шее, плечах, а потом вообще едва ли не на паху — этот сон томил его. Уж очень он был каким-то реалистичным. Кажется, он действительно что-то болтал. Кажется, что-то слышал в ответ… И Хонджун спросил, хочет ли он, чтобы его простили… а потом почему-то обозвал блядью… Сонхва зажмурился и криво усмехнулся. Да нет. Бред какой-то. Он тщательно вымылся, оттягивая время, когда надо будет выходить из ванной и снова жить свою поганую жизнь вне божественных струй горячей чистой воды. Вымылся так, как давно не мылся — сон всё-таки не давал покоя — а потом опёрся о стену и положил руку на пах. Провёл несколько раз по длине, но особого отзыва не было, так что он тяжело вздохнул и решительно выключил воду. Ладно. Пора решать свои проблемы как взрослый человек. В следующем месяце надо будет платить за квартиру, а значит, работа сама себя не найдёт. На телефоне оказалось уже пять пропущенных от начальницы Ём, и Сонхва тоскливо усмехнулся. Он не испытывал ни мстительного удовольствия, ни особого страха. Может, пока до конца не осознавал, что именно происходило сейчас в его жизни, а может… Ну, неважно. Постояв перед полкой с домашней одеждой, выбрал шёлковый халат и боксеры, оделся и уже было подошёл к столу, чтобы сесть и открыть на ноуте сайты для поиска работы, как в дверь позвонили. И ещё раз почти сразу. А через паузу ещё два коротких… Сердце Сонхва гулко стукнуло где-то в животе, а потом забилось торопливо и испуганно: так когда-то звонил Хонджун. Всегда именно так. Он почувствовал, как у него задрожали губы, но тут же сжал их, несколько раз вдохнул и медленно выдохнул. Между тем звонок — именно эта комбинация — повторился, и Сонхва быстро пошёл открывать. Распахнул дверь, даже не спрашивая, не заглядывая в глазок, — просто открыл, потому что уже почти знал, кого увидит. И не ошибся. — Привет, Хва, — негромко сказал Хонджун, окинул его взглядом и сузил глаза. — Отлично выглядишь для беспробудного пьяницы, которого вчера косплеил. Сонхва отступил на шаг в смятении и невольно собрал на груди лёгкую шёлковую ткань, которая так и норовила разъехаться. «Надо было выбирать домашний костюм! — запоздало мелькнуло в голове. — Или хотя бы не открывать так поспешно, идиот!» — Привет, Джуни… то есть… Джун, — смог выговорить он. И даже изобразить на губах бледную улыбку. Однако та растаяла, едва он осознал последние слова Хонджуна. — Так это был не с-сон… — растерянно выговорил он и тут же досадливо поджал губы. — Нет, не сон, — с насмешливым прищуром сказал Хонджун. — Вчера увидел, как ты едва не на карачках ползёшь с весёлой вечеринки, и решил помочь тебе. — Он усмехнулся. — Теперь тебе надо менять код на замке, ведь я его отлично запомнил. Сонхва почувствовал, как краснеет. Он судорожно пытался вспомнить, что ещё, кроме просьбы простить, он вчера наговорил Хонджуну, однако мысли из-за страха, смущения и растерянности совсем не желали укладываться хотя бы в какую-то сносную картину. — Что же… — пробормотал он. — Спасибо, что не бросил… Я мог бы и не дойти до дома, а… ну… — Пожалуйста. — Хонджун вскинул подбородок. — Обращайся. Всё-таки мы теперь соседи, не так ли? Сонхва молча поднял на него глаза и горько поджал губы. Смешно тебе? Веселишься? Ну, ещё бы… Всего лишь соседи, верно? Однако ответный взгляд Хонджуна не был ни насмешливым, ни вообще особо весёлым. Он с болезненным внимание изучал лицо Сонхва, а потом тихо спросил: — Почему напился-то? Что праздновал? — Не праздновал, — так же тихо и глядя на него, не отрываясь, ответил Сонхва. — Нечего мне праздновать. Корпоративная выпивка, которая пошла не по плану. Не больше, Джун. Он произнёс имя Хонджуна с невольным придыханием и почувствовал, как губы овеяло чем-то тёплым от самих звуков этого имени. — Понятно. — Хонджун несколько принуждённо улыбнулся. — Я вчера у тебя забыл телефон. Наверно, оставил, когда тянул тебя в спальню. — Сонхва почувствовал, как жаром охватывает ему щёки, а Хонджун лишь сузил хитрые глаза и чуть выгнул бровь. — Что? Ты едва шёл, так что… — Да, да… понимаю… Я сейчас… — И Сонхва сорвался с места, лишь уйти из-под этого пронизывающего его до нутра взгляда человека, который до сих пор каждым словом, каждым своим взглядом своим рождал в нём тоску, нежность и жадное желание встать на колени и, обняв, молить о прощении. «Нельзя, — едва не вслух шептали его губы, пока он растерянными глазами скользил по своей спальне в поисках чужого мобильного, — слышишь, глупец? Нельзя, нельзя… Он лишь помог, он ненавидит тебя… Нет, нет, нет. Боль притупилась, ненависть утихла, но то презрение, которое было тогда в его взгляде и которое заткнуло тебя тогда намертво, — оно никуда не могло уйти. Уймись, уймись же!.. — Эти слова, обращённые к собственному сердцу, сделали ещё больнее и не помогли вовсе: оно всё так же сходило с ума, заставляя колени подгибаться, а пальцы трястись в попытке туже завязать пояс на проклятом скользком халате. — Сейчас надо найти грёбаный телефон, он уйдёт — и я…» — Чего так долго, Хва? Нет, что ли? — Голос сзади был озадаченным и по-прежнему немного насмешливым. — Погоди, дай я сам поищу. Застывшего в дверях Сонхва подвинули уверенные руки, и он мог лишь беспомощно наблюдать, как ловкая поджарая фигура с широкими плечами и безупречной выправкой, оставшейся у Хонджуна с детского увлечения танцами, а потом и лёгкой гимнастикой, двигается по его небольшой спаленке, останавливаясь перед окном… тумбочкой… столом, на котором… Сонхва зажмурился, чувствуя, как снова его щёки становятся горячими. — Я тоже всегда любил эту фотку. — Сонхва приоткрыл глаза, фокусируясь на длинных сильных и до боли знакомых пальцах, которые водили по стеклу рамки, а Хонджун продолжил задумчиво: — Горы здесь красивые. — Он умолк, его пальцы снова скользнули по фото, словно он оглаживал его. — И ты… Ты тоже. — И ты… — Едва слышно отозвался Сонхва и тут же туго сглотнул под мгновенным острым взглядом Хонджуна. — Очень… — Мы были счастливы там, верно? — глядя на него пристально сказал Хонджун. — Нигде, наверно, так, как там. Сонхва почувствовал, что в горле собирается нехорошая горечь, и тихо напомнил: — Ты искал телефон… Уверен, что здесь оставил? — Он порывисто вздохнул, не в силах продолжить, и, отвернувшись, чтобы Хонджун не увидел его лица, продолжил через плечо: — Ты ищи, ищи. Я пойду… Пить хочется. Он быстро пошёл в обеденную зону, достал из холодильника бутылку с холодной водой и жадно припал к ней, глотая большими глотками. Глаза его были закрыты, так что не увидел, когда Хонджун встал рядом, однако почуял его запах — та самая туалетная вода… Сонхва так любил её! И, кажется, любит по-прежнему. Он оторвал от губ бутылку и тихо и хрипло спросил, не открывая глаз: — Нашёл? — Нашёл. А ты по-прежнему пьёшь из холодильника? С твоим-то горлом. У Сонхва заломило во рту и тугой ком заворочался в груди. «Что тебе за дело? — хотелось крикнуть ему. — Зачем пришёл? Зачем стоишь здесь, только мучаешь? Или за этим и пришёл — помучить?» — Ничего, — так же хрипло ответил он. — Всё в порядке. — Только сдохнуть хочется? Вопрос был настолько нелепым и нереальным, что Сонхва невольно заморгал и медленно повернулся к Хонджуну, а тот и не двинулся — так и остался стоять в шаге от него. — Что? — едва слышно прошептал Сонхва. Лицо Хонджуна прорезала горькая насмешка. — Ты вчера сказал. — Не спрашивая, он вынул из пальцев Сонхва бутылку. — Сказал, что у тебя без меня всё хорошо, только сдохнуть хочется. — Он поднёс бутылку к губам, не отрывая взгляда от Сонхва и откинул голову, начиная глотать. — А ты ответил, что тоже три года хочешь сдохнуть, — пробормотал почти про себя Сонхва. У него в голове крутились эти слова, сказанные там, во сне, как ему казалось, и он всё никак не мог поверить, что они — он и Ким Хонджун! — стоят и вот так просто… признаются друг другу в том, что им в разлуке было… — Хреново, — криво усмехнулся Хонджун. — Я надеялся, что ты слишком пьян, чтобы помнить это. — Он поставил бутылку на стол и резко выдохнул. — Нам надо поговорить, Хва-я. Я приду сегодня вечером. Ты ведь примешь? То есть… — Он досадливо прикусил губу. — Ты впустишь? — Да, — не задумываясь, тут же ответил Сонхва. — Конечно. Только приходи. — И он точно так же досадливо прикусил губу, так как последние слова не собирался говорить вслух, конечно. Хонджун усмехнулся, кивнул и пошёл к входу. И Сонхва смотрел, долго ещё смотрел — даже когда за ним закрылась входная дверь.***
Вечер был упоительно свеж. Сонхва любил осень, но весна в Сеуле тоже нравилась ему: она пахла нежно и теснила грудь надеждами и мечтами. Он стоял на балконе и, кусая губы, ждал. Знал, что Хонджун всегда едет мимо, когда заезжает на парковку: его парковочное место было в восточной части, так что въезд был как раз под балконами. Он ждал и не понимал, чего хочет больше — увидеть уже знакомую машину или услышать по телефону, что какие-то обстоятельства помешают Хонджуну сегодня прийти. В груди маятно томились сомнения, сердце гулко трепыхалось, а душа металась в поисках ответа на один-единственный вопрос, который весь день терзал его: чего от него хочет Ким Хонджун? Зачем он придёт? Что такого ему надо сказать Сонхва, что он снова назначил ему «субботнее свидание». Была у них такая традиция — в субботу садиться за красиво накрытый стол с пышным ужином и рассказывать друг другу в подробностях всё, что случалось за неделю. Всё, на что не былое времени в рабочие дни. Традиция сгинула, когда Хонджун стал работать и по субботам, и по воскресеньям иногда, они шутили, что надо возродить, а то субботы проходят мимо и время летит как-то судорожнее без этих отмеривающих его встреч. Но так и не довелось. А вот сегодня… Весь день Сонхва провёл в хлопотах, тщательно вылизывая квартиру и готовя ужин. Понимал, что вряд ли имеет право на что-то намекать или тем более — на что-то надеяться, но всё же приготовил все любимые блюда Хонджуна: кимчи-чиге на свинине с острым перцем и чесноком, запечённые в фольге овощи и жаренная в кляре рыба. Пара салатов, несколько панчанов и пирог с красной фасолью и капустой, который когда-то сам Хонджун и научил его печь. Теперь, нервно вглядываясь в сумерки, он уже корил себя за такое обилие блюд: зачем? Он ведь понимал, что Хонджун не на свидание к нему придёт, и уж точно не на семейный ужин. Поговорить можно было бы и за простой, заказанной в магазинчике на углу жареной курицей и соджу. Может, соджу было бы даже лишним. Сонхва кусал губы и досадливо морщился, понимая, что совершенно не знает даже, как себя вести сегодня, чтобы не нарваться на грубость и в то же время не показать себя зависимым и слабым, нуждающемся в сочувствии и прощении человеком. Хотя, кажется, Хонджун и так знал, что он именно такой. Звонок раздался неожиданно громко в той тишине, которая была в квартире, и Сонхва крупно вздрогнул, услышав его. Тут же засуетился, едва не запнулся о порожек балкона и побежал открывать, даже забыв снять фартук, который надел на мягкий домашний костюм, который, кстати, тоже собирался сменить на приличные брюки и поло. А открыл дверь в том, в чём был. Открыл — и замер. Хонджун был при полном параде: синий костюм, галстук и белоснежная рубашка. Начищенные туфли и лёгкий насмешливый прищур хитрых глаз, которые тут же хищно окинули взглядом насквозь домашнюю фигуру Сонхва и чуть прикрылись в странном довольстве. — Пустишь? — тихо спросил Хонджун, так как Сонхва, отчего-то изумлённый его видом, застыл на пороге. — Ах, да, к-конечно, извини, — забормотал тот, поспешно отступая. — Ты… — Он запнулся, но всё же решился спросить. — Ты был на работе? Я не видел, как ты приехал. — А ты пытался меня увидеть? — чуть приподнял бровь Хонджун и тут же рассмеялся на растерянно заморгавшего Сонхва. — Ладно, неважно. Да, я был на работе, но машина в ремонте, так что меня довезли и я прошёл через площадку. — Правда, неважно, — совершенно смущённый, пробормотал Сонхва, умоляя лицо стать скорее снова нормального цвета. — Проходи, прохо… А ты, наверно, в ванну? — Что… прямо так сразу? — насмешливо удивился Хонджун. — Руки! — Сонхва отчаянно нахмурился и цокнул. — Я имел в виду… — Да понял я, понял, не суетись. — Хонджун вдруг замер перед ним, отступившим к стене и сжавшим руки за спиной, чтобы не увидел гость, как они дрожат. — Хва… — Лицо Хонджуна стало мечтательным, и он вдруг коснулся щеки Сонхва, а потом его пальцы мягко повели по ней и убрали за ухо выбившийся завиток волос. — Ты по-прежнему… — Он умолк, и Сонхва не выдержал. Закрыл глаза. — По-прежнему так красив, что… — Тёплые пальцы снова коснулись его щеки, а потом мягко — губ. — Хва… Ты… Сонхва ничего почти не слышал: его сердце билось в горле, в ушах стучала кровь, но он держался. Нашёл в себе силы и открыл глаза. Улыбнулся, пусть и чуть кривовато, но улыбнулся, глядя в бездонные и сиявшие какой-то захватывающей силой в полумраке прихожей глаза Хонджуна. — Проходи, — едва слышно сказал он. — Я ждал тебя. Хонджун медленно кивнул и быстро пошёл в ванную. Потом они ужинали… Да, да, просто — ужинали. Хонджун набросился на еду, словно месяц голодал, объясняя это тем, что за весь день пил лишь кофе и толком не успел нигде ничего перехватить. — Это очень… — невнятно бухтел он, жуя за обе щёки. — Очень вкусно… А Сонхва не мог и кусочка проглотить — всё смотрел и смотрел на него, боялся упустить любую мелочь, деталь, любое мгновение наедине с этим человеком, который до сих пор, как и с первой же их встречи, вызывал в нём душевный трепет и какой-то тайный, внутренний восторг. Хонджун даже в этой своей жадности был ловок и изящен, его глаза плыли от вкусной еды и соджу, которое они всё же стали пить, но он не терял и капли своего чуть насмешливого и надменного лоска. Впрочем, очень скоро он на самом деле расслабился, стал не так тороплив, начал больше говорить: рассказал о проекте, над которым работала его фирма, о том, что стал начальником ещё большим, о том, что на самом деле его дом — тот, который он недавно купил, — достраивают и перекраивают на его вкус, так что здесь, в этой квартире, он ненадолго. Говорил это он спокойно, дружелюбно, не смотрел долгими многозначительными взглядами, не делал драматических, многозначительных пауз — нет. На самом деле просто разговор двух приятелей за вечерней выпивкой. Не более. И Сонхва тоже сумел выдохнуть, даже улыбаться стал и смеяться в ответ на неприхотливые, но весёлые шутки Хонджуна. Даже есть начал. И пить. И рассказал о свой работе, которую, видимо, потерял. Но о последнем не говорил: зачем Хонджуну его проблемы? — Ох, кажется, переел, — усмехнулся, в конце концов Хонджун, — надо подышать воздухом. Ты не против? — Ты начал курить, — тихо сказал Сонхва, а потом, спохватившись, торопливо добавил: — Конечно, конечно, иди на балкон… — Нет, я правда хотел просто подышать. А курить… я бросаю, — качнул головой Хонджун. Он смотрел на растерянно поджавшего губы Сонхва пристально и чуть щурил свои выразительные глаза, видимо, что-то решая. — Бросаю, потому что раньше не курил. — Странный повод, — робко улыбнулся, убегая от его взгляда Сонхва. — Всё меняется, и если тебе так хочется… — Он встал и начал собирать посуду в мойку. — А тебе? — Хонджун поднялся вслед за ним, оказавшись за его спиной, и вдруг в один шаг зажал его у стола, прижимаясь к нему телом. Его руки медленно скользнули по талии застывшего Сонхва и обняли его. — Тебе… хочется? — Д-джун… — пролепетал Сонхва, теряясь совершенно. Хонджун осторожно вынул из его ослабших рук салфетки и вилки, обхватил его запястья и переплёл свои пальцы с его. Стиснул и прошептал в ухо: — Ты всё так же пахнешь, Хва… Этот аромат, это ведь та самая туалетная вода, да? Я подарил тебе, потому что хотел, чтобы от тебя пахло ею — и тебе понравилось… Ты теперь сам покупаешь её? М? Почему не другую? — Д-джун… Что ты… — Хва-а-а… — По телу Сонхва прошла дрожь от того, как горячо выдохнул Хонджун его имя ему в шею. — Ты так дрожишь, ты такой… Я и забыл, что никогда не мог устоять, когда ты был вот таким… — К-каким… — У Сонхва всё тело отзывалось на каждое прикосновение Хонджуна так, словно он всё это время только и ждал их, так что он вполне осознавал, что сейчас будет, и, сколько бы ни твердил ему голос разума, что это совершенно идиотская затея, ничего уже не мог с этим сделать. — Каким — таким, Джун?.. — Моим. Хонджун развернул его к себе лицом, приподнял, рывком притиснул к стене спиной и крепко обнял, заглядывая в лицо. Сонхва ответил чуть расплывающимся взглядом и тут же опустил его на губы Хонджуна — чуть приоткрытые, откровенно соблазняющие, зовущие. — Мы допускаем ошибку, — сумел прошептал он. — Слышишь?.. — Похер. Сонхва закрыл глаза и подался вперёд, преодолевая последние миллиметры между их губами. Похер… пусть так. Сонхва не думал, что у него будет такой шанс — ещё раз увидеть желание в любимых глазах, но раз судьба даёт ему такой шанс — с какими бы мыслями сейчас ни целовал его Хонджун, это было неважно. Потому что он целовал его… Пока бережно, пока осторожно, пробуя на вкус, стискивая его пальцы, вжимаясь в него всем телом, Ким Хонджун целовал его. Но Сонхва точно знал, что это всего лишь начало: он слишком хорошо помнил, каким был и как любил Хонджун. Так и случилось. Робость сменилась уверенностью, а потом и страстью, целоваться они всегда любили, и Сонхва уже стискивал в пальцах волосы Хонджуна, а другую руку тот прижимал ему к стене, а сам всасывался ему в губы жадно, с низким стоном. Потом его губы стали терзать Сонхва шею, и тот задыхался от счастья, осознавая, что это снова с ним происходит! О, да, да, Хонджун всегда любил кусаться, оставлять на нём следы и, видимо, не разлюбил это делать до сих пор. Руки Джуна прошлись по плечам тихо постанывающего под напором его страсти любовника, по его груди, прихватили соски и нырнули по мягкое домашнее поло, обжигая кожу. Сонхва вытянулся и застонал громче, когда Хонджун стал медленно поднимать ткань, чтобы снять её, а потом сам дёрнулся, освобождаясь от его рук, и скинул поло, оставаясь под горящим взглядом Хонджуна полуобнажённым. Тот снова заглянул ему в глаза и, сузив их, ухмыльнулся. — Горячий, — негромко и хрипловато сказал он. — Как всегда, когда я беру тебя, ты такой горячий, Хва… «Как всегда… — отозвалось в душе Сонхва болью. — Не «как раньше» — как всегда. Что мы делаем? Что? Что мы делаем?» Хонджун надвинулся, снова желая прижать его, но он вывернулся и быстро вышел из кухонной зоны. «Бежать, бежать… — стучало в висках. — Что потом будет? Я не соберу себя, я не смогу дальше жить — просто после всего этого, я не… нет!..» Настойчивые руки обхватили его и снова вжали в стену гостиной, уже грудью. Они были наглыми, они уже не гладили — лапали, они уже не предлагали — требовали. — Хочу тебя, Хва, — опалил ему ухо жаркий шёпот, — и получу. Я так соскучился, что и минуты не выдержу больше. Хва… Хва… Ты дашь мне сегодня, слышишь? А потом мы поговорим… — Н-нет, не так… — Сонхва снова задыхался, чувствуя, как мнут его руки Хонджуна, как огненные поцелуи обжигают ему спину и плечи, как зубы метят его, потому что Хонджун пробует его кожу на вкус. — Сначала… — Заткнись… — Хонджун зажал ему рот и потянул назад, заставляя откинуть голову себе на плечо. — О, заткнись, Пак Сонхва… Сегодня… Сегодня ты сделаешь так, как я хочу… «Сделаю! — оборвалось и откликнулось сладкой болью в груди у Сонхва, и он покорно застонал, чувствуя, как умелые пальцы ласкают горошину его соска, а потом спускаются ему на пах. — О, боже, я сделаю всё, что ты захочешь!.. Ладно… ладно… Наплевать на всё!» — Вот и славно, — промурлыкал ему в ухо Хонджун. — Расслабься, Хва… и немного прогнись… Хочу вспомнить, каков ты на вкус, мой… волшебный… Сонхва уже был голым, уже прогнулся в спине, выпячивая бесстыдно задницу и пытаясь вцепиться дрожащими пальцами в стену, к которой прижимался щекой. Он точно знал, что Хонджун сделает с ним — и пылал от желания получить это. Мокрый, горячий язык вылизывал его вход, ласкал нежную плоть и посылал мириады искр удовольствия по жилам. Сонхва гнулся, стонал, подставлялся, в какой-то момент опёрся щекой сильнее и, заведя руки назад, раздвинул себе ягодицы, чтобы Джуну было удобнее, чтобы он мог… глубже… Хонджун зарычал и всосался сильнее, так что у Сонхва звёздочки закружились перед глазами из-за того, как напрягся от страстного желания его собственный член. Уверенные пальцы Джуна сжимали, прищипывали его половинки, а иногда шлёпали так, что Сонхва вздрагивал всем телом и за малым не кончал от жара и наслаждения, а потом Хонджун отпрянул и вошёл в него пальцами, сразу двумя. Сонхва долго вскрикнул — не от боли, от неожиданности, — но тут же застонал истошно и откровенно, так как в несколько толчков Хонджун нашёл внутри заветный комочек и стал долбить его. Не выдержав, Сонхва обхватил свой член и в пару рваных движений довёл себя до разрядки. — Хорошо!.. — выдохнул он отчаянно. — Джун!.. Хонджун поднялся за ним и лениво похлопал его по заднице. — Никогда не мог удержаться, когда я тебе отлизывал, верно, Хва? Сонхва едва держался на ногах. Удовольствие ещё плескалось в его крови, но ноги уже ощутимо стали дрожать, а поясница вдруг отозвалась болью. Он загнанно дышал, в голове металось гулкое сомнение, но… всё было слишком похоже на то, что бывало с ними не раз и не два. Так что он просто молча побрёл к дивану, тяжело опустился на него коленями, перегибаясь через спинку и расслабляясь. Хонджун должен получить то, за чем пришёл, верно? — Когда ты вот такой передо мной… — Голос Хонджуна был странно хриплым и отрешённым. — …никогда не мог противиться. — Какой? — так же хрипло прошептал Сонхва, закрывая глаза. — Голый? — Послушный. И всё понимающий. — На плечи Сонхва внезапно опустился пиджак. Он невольно подхватил его, удивлённо выпрямляясь, но Хонджун не дал ему повернуться. — Нет, стой… Он обнял Сонхва, наваливаясь сверху, руки его скользнули по его груди, животу, по бёдрам; Хонджун шумно втянул воздух у его затылка, а потом вдруг отпрянул и потянул его вниз, заставляя лечь на диван на спину. — Посмотри на меня, — приказал он. Сонхва распахнул глаза и рвано выдохнул. Хонджун нависал над ним, сидя боком на диване и упираясь руками у его плеч. На лице его не было и тени улыбки или ухмылки; сжав губы, он пристально рассматривал влажное от пота и, кажется, слёз, лицо любовника, его приоткрытые, алые от стонов и укусов губы, его влажные волосы, вьющиеся на лбу, его глаза, затуманенные только что пережитым оргазмом и страхом перед тем, что предстояло. — Я встретил Юнхо, — вдруг тихо заговорил Хонджун. Сонхва дрогнул губами и туго и громко сглотнул, не в силах сдержаться. — Стой. Я просто скажу — потом скажешь ты. Сонхва и не собирался ничего говорить: у него не было на это сил, но он лишь прикрыл глаза в знак согласия, а Хонджун снова начал: — Я встретил его полгода назад, в Штатах, нас туда позвали как гостей, а он представлял принимающую сторону. Он… — Хонджун болезненно усмехнулся. — Он выглядел таким счастливым, Хва. Таким довольным жизнью! Сонхва закрыл глаза и стиснул зубы, стараясь не дышать слишком громко, так как дышать стало почему-то ужасно тяжело. Хонджун помолчал, всё так же, видимо, рассматривая его, изучая его реакцию, и Сонхва стало почти физически больно от этого его молчания, но он лишь горько усмехнулся. Что же… Лично он никогда не считал друга Юнхо в чём-то виноватым. Только себя — исключительно. Поэтому… — У него жена и ребёнок. — Хонджун процедил это сквозь зубы и снова усмехнулся. — И любимая работа. И деньги. И всё есть. Да, совесть его мучает, он прямо это признал, снова просил прощения… Но ведь живёт дальше, справляется… — Совесть… — смог едва слышно повторить Сонхва. — Зря… Он не… — Заткнись! — Хонджун сжал ему плечо и выговорил мучительно медленно: — Пожалуйста, просто… послушай. — Прости, — шепнул Сонхва, чуть ёжась под его крепкой рукой, которая тут же разжалась. — Извини, я… не хотел делать больно. — Хонджун быстро наклонился и коснулся горячими губами его губ в лёгком нежном поцелуе. — Прости, Хва… Сонхва молчал, захваченный чувствами, и пытался не заплакать. Сжимал зубы и перебарывал щиплющую в носу соль. — Он счастлив, Хва! — Голос Хонджуна стал сильнее, увереннее. — А я нет. И ты — нет! Я думал, что забуду тебя, что стану жить дальше, что всё наладится! Свет клином не сошёлся, вокруг полно людей — и вся подобная лабуда, которую я твердил себе столько, пытаясь не замечать, как ломает меня внутри оттого, что… что… Он задохнулся, и Сонхва, ведомый каким-то неведомым ему самому чувством, обнял его за шею и притянул. Хонджун обхватил его, прижался лбом к его плечу и выговорил: — …оттого, что тебя нет рядом со мной. Я не могу без тебя, Хва. Я просто больше не могу. «Прости меня… Прости, прости, прости меня!» — настойчиво толклось в сознании Сонхва, но губы его немели, а в горле стоял тяжёлый ком, так что он лишь крепче прижимал к себе своего любимого человека, пытаясь справиться с истерикой. — Поэтому я решил… — Хонджун как-то судорожно всхрипнул и стиснул его плечи. — Слышишь? Я подумал, что просто могу побыть рядом, посмотреть и убедиться, что не могу простить тебя. Нашёл. Снял квартиру. Переехал и стал… Жить. Сонхва прикусил себе губу до боли и туго кашлянул, зажмурился и запустил руку в волосы лежащего у него на груди человека. Он слушал это всё, слушал внимательно, но не мог — просто не мог! — не пытаться судорожно вспомнить всё то, что когда-то так нравилось ему, что теперь должно остаться воспоминанием, которое позволит продолжать жить. — Хва… Ммм… — Хонджун вдруг низко и бархатно простонал. — Как же… я скучал по этим твоим… пальцам… — Сонхва быстро всхлипнул, гоня из горла слёзы, и стал массировать затылок Хонджуна, наслаждаясь ощущением тепла в его волосах. — Хва… Я не смог. Слышишь? Не смог снова начать ненавидеть. Наоборот: я подсел на тебя. Снова, как тогда, когда встретил в первый раз, помнишь? Твои глаза стали печальнее, ты похудел, стал одеваться иначе… Ты… Ты стал ещё красивее, проклятый, слышишь? — Это словно вырвалось у Хонджуна помимо его воли, он гулко вздохнул, обхватил растерянно замершего Сонхва руками и вжался ему лицом в шею. — Хва-а… Я сошёл с ума, я не знаю, что мне делать теперь с собой! Хва, я люблю тебя, люблю… люблю… Словно сумасшедший, он покрывал поцелуями лицо Сонхва, его плечи и грудь, ловил губами его жалкие растерянные стоны и снова и снова целовал, слизывал соль с его щёк, мял упругие податливые губы, а потом, словно утомившись, снова налёг на него и уложил голову ему на грудь. — Прости… меня… — задыхаясь от слёз и едва сдерживая судорожный всхлип, проговорил Сонхва. — Прости, слышишь? Я всё разрушил, я отнял у нас всё, что было, но я не могу… не могу… не могу тоже… Ни забыть, ни простить себя, ни отпустить тебя — не могу, Джун! Я не живу — я пытаюсь жить, а перед глазами — ты, ты, ты… Я понимаю: так должно быть, я заслужил, но если ты можешь, если… если только ты дашь мне шанс… Или хотя бы просто: прости меня! Прости, любимый… Они лежали долго. Шептали глупые слова, делились прикосновениями, длили мучительно сладкие поцелуи — и не могли оторваться друг от друга. Они уже были вместе, но словно не верили, что теперь так — можно — остаться навсегда. Для них, увы, навсегда не было сакральным словом, они слишком хорошо оба понимали, как хрупко и лживо это слово. И всё же… Выбирая в тот вечер между возможностью быть рядом и необходимостью быть гордым и правильным, каждый из них склонялся к первому, а значит… У них что-то ещё могло получиться.
