Ловля леща под зонтиком

От праведных воплей не осталось и тонкого тихого звона; в тишине прохладного белого утра, сливающейся с мерным гудением машин, обрывков полусонных диалогов и чтения утренних новостей по местному телевидению на центральной улице, не было ничего, что могло бы взбудоражить. Тягучая тоска настолько охватывала сознание и тело, что, казалось, все эти звуки — каждый из них — можно было расслышать по отдельности, находясь на верхнем этаже одного из самых высоких зданий в этом районе города. По крайней мере, сейчас мозг умело проецировал услышанное когда-то на логику увиденного и потихоньку сводил с ума. — Я хочу видеть тебя каждое утро у двери. — Я хочу стоять у окна. — Тебе ведь несложно уступить, в чём проблема? Я прихожу к тебе каждый день, неужели так трудно хотя бы сделать вид, что для тебя это так же важно, как важно для меня? — Не лишай меня последней радости, если не можешь позволить мне спать дольше. Раньше Рюдзаки, как и многие другие люди, ненавидел понедельники. Теперь он ненавидел и среду. И субботу. Четверг ему никогда не нравился. Пятница — лишь миф чего-то хорошего. Ещё ненавидел вторник и, конечно, воскресенье. Утро, ночь, вечер и день — всё это лишь на жалкие мгновения приносило отголоски того удовольствия, что приходилось испытывать когда-то раньше. Прелестное сочетание белого и голубого в мелочах и глобальных картинах окружающего мира, некогда приводящее душу во влюблённый трепет, теперь больно щемило сердце, подобно руке разъярённого — бокал дешёвого шампанского. L бы хотел сказать об этом на латыни, однако omnia verba были позабыты ещё на ранних этапах. Ранние этапы — это что-то неисчислимо далёкое в нынешнем его понимании. Однако именно они сломали его в корне, сделав из символа простую оболочку, забрав всё, вплоть до личности. — Меня раздражает твоя систематизация. Но я сделаю для тебя подарок. — Позволишь мне стоять у окна? — Да. Но если вновь решишь подать сигналы, я буду вынужден проигнорировать твою любовь к эстетическому и переселить тебя в подвал. Это честно, потому что ты мог бы проигнорировать мои чувства и интересы. Безопасность важна не только для тебя. — Я не буду больше подавать сигналы. — Я дам тебе испытательный срок. — Всё, что угодно. Он сделал это нарочно, намерено: тщательно, медленно, с характерно садистским удовольствием выдирал значимость «L» из истории, из благостного представления иных умов, надежд и созерцания. Чтобы больше никто не смел смотреть за их поединком на исключительно мировой сцене, чтобы больше никто не восхищался с предыханием величественностью, пожалуй, самого известного детектива на всём свете, который понятен человечеству. Кира — вещь в этом смысле второсортная, это понимали оба. Это грандиозное развлечение на двоих подошло к своему логическому завершению, но самое интересное только начиналось. Ох нет, Рюдзаки точно помнил эти задевающие болезненной щекоткой лезвия под рёбрами, обращённые в слова: «Я ещё не начал». — Ты ведёшь себя, словно ребёнок. Активно ищешь ценность в том, чего нет. Не слушаешь, уходишь, решаешь всё за всех. Ты всегда был невыносим в этом плане. — Ты намеренно подчёркиваешь очевидное, потому что считаешь меня идиотом. — И эта твоя фраза лишь доказывает вышесказанное. — Чего ты тогда хочешь? — Чтобы ты стоял у двери. — Я прошёл испытательный срок, который ты мне дал. — Верно. Но мои желания не изменились. Он умело повернул дело так, что Эл оставался значимой фигурой не для неисчислимого количества пешек и прочих подданных на неровной доске, как это было прежде, а для него одного. Было бы намного проще размозжить голову о ледяной кафель, безжалостно и с переходящим грани всех пристойностей пристрастием сжимая в пальцах немытые волосы. Или нарисовать чужой — ах, в прямом смысле божественной! — рукой пару символов в тетради. Но Рюдзаки ошибся на этот раз. Он смиренно шёл на самоубийство, однако Ягами в последний момент перехватил его запястье и запер во всех смыслах, оставив его задыхаться в тени своего искусственного величия. И не только. — Мне бы всё-таки хотелось видеть тебя у двери. Или у кровати. Больше хотелось бы у кровати. — Ты позволил быть у окна по утрам. — Не забывай, сколько ошибок ты совершил, когда оставался там. Меня это беспокоит. — Это было раньше. Сейчас всё по-другому. Сейчас всё, как ты хочешь. — Не всё. И ты об этом знаешь. — В окне нет особого смысла, если в него нельзя смотреть. — Ты зацикленный. — Ты тоже. О пожаре в Англии господин el. узнал из первых уст. Лайт с невозмутимой ухмылкой продемонстрировал полыхающий в агонии дом, в котором лопнули все витражи, до единого. Лоулайт едва ли помнил своё состояние в тот момент: оно было словно покрыто мутной плёнкой. Тогда он жил скорее ощущениями; впился поражёнными нервным тремором пальцами в рукава дорогого пиджака, дышал тяжело и через раз, глазами угнетённого и потерянного смотрел на губы, которые исказила зловещая ухмылка и которые неспешно шевелились во фразе о том, что уцелели немногие и также обречены на повторный кошмар, если кое-кто вновь ослушается. — Я счастлив. — Я тоже безумно счастлив... А ты говоришь об этом, потому что я заставил? — Конечно. Тоска и уныние строились на поломанных костях надежд и попыток выбраться, выкарабкаться на свободу. Под гнётом шантажа и манипуляций этого человека трудно было удержаться без должной опоры, которой, будто ног, лишили на ранних этапах. Все прочие кошмары были лишь следствием, ужасающим, но ожидаемым: Эл не зря считался гением, чтобы не предвидеть такого исхода событий. Но вся горечь в том, что он может проследить, но не всегда знает, как предотвратить. Одна из вещей, старательно напоминаемая каждое утро. — Ты ведь так любишь, когда ты самый умный, не так ли? — до дрожи истязающий вкрадчивый голос звучит у самого уха, когда по шее стекает леденящее нутро горячее дыхание. Раньше реакция на него была незамедлительная, но теперь всё иначе. Теперь единственное, на что хватало моральных сил, — это долго и беспрерывно наблюдать за восхождением очередного белого утра, в котором тишина сливалась с привычной будничной суетой. Белого утра, отделяемого плотным стеклом просторной комнаты в серо-голубых тонах и тысяча и одним замком по другую сторону, во взломе которых уже не было никакого смысла.

***

Только потом в уставшую голову пришло осознание, что вся эта трагикомедия — это очередные сети Лайта, сети, которые Рюдзаки сплёл для себя собственными руками. Убийца нарочно заставлял пленника думать, что что-то от него зависит, что он по-прежнему может стоять на своём, решая, что будет лучше именно для себя, не для кого-то другого. И этот ход был настолько очевиден, что хотелось разрыдаться от собственной глупости и беспомощности. Лайт действительно хорошо изучил своего врага, знал, на какие точки надавить, чтобы получить желаемое. Тот прекрасно видел, как Лоулайта пожирала тоска, когда он смотрел на людей, которые свободны. У которых есть заботы и проблемы, радости жизни и мечты. От этой жизни его отделяло несколько метров в высоту. И вполне осязаемые оковы. Отличная месть за пару месяцев в личной тюрьме, Ягами. — Ты действительно хорош в постановке спектаклей. — Мне нравится, когда ты играешь в них ключевую роль. Именно поэтому я решил собственноручно уничтожить Киру. — Я вижу тебя насквозь. Ты лжец не хуже меня. — Да. Но скоро это станет для тебя новым прекрасным смыслом — свято верить в мою ложь. Всё чаще Рюдзаки стало казаться, будто он находится в больнице. Когда-то давно он имел неосторожность упомянуть о том, что ему нравится гипсофила — маленькие белые цветочки на тонких, но твёрдых стебельках. Периодически на тумбе возле кровати в обильном количестве появлялись цветы, однако те были другими, большими и ядрёно розовыми. От их аромата часто случались мигрени и постоянно хотелось спать. Пару раз Ягами добавлял их лепесток в чай, догадавшись, что таким образом сможет держать Эл в тонусе: несмотря на стремительно поражающую его, подобно проказе, депрессию, страх смерти всё ещё функционировал на отлично, без неполадок. L видел, с каким наслаждением враг наблюдал за его судорожной дрожью пальцев, за плотно поджатыми бесцветными губами, за разливающимся тёмным пятном напитком на светло-сером ворсистом ковре. Ему было тошно: он ни разу не попался, не сделал и глотка отравы. И от этого становилось ещё хуже. Цепляясь за остатки своего жалкого существования, он опять вёлся. Каждый раз. Хотелось вцепиться тонкими пальцами в его шею или ударить ногой точно по лицу. Но тело больше не слушалось. Неловкие попытки пресекались в зародыше. Любые вещи, которые могли бы навредить, — убраны. Конечно, убить можно и с помощью карандаша, однако до такого уже бывший детектив очень вряд ли опустится. Если будет оставаться в своём уме.