Рождественский подарок от папочки

      Доктор Ганнибал Лектер вернулся домой утром и застал занятную картину: его дочь, шестнадцатилетняя Алекс, дремала на полу в гостиной, прислонившись головой к кушетке, на кушетке спал мальчик, закутанный в плед, как в кокон. Солнечные лучи падали через широкое окно на паркетный пол, дубовую мебель, на рождественскую нарядную ель, отчего дерево светилось, как сошедший с облаков образ христианского бога, которому предначертано родиться и в страдании умереть за людские грехи.       Алекс встрепенулась, мальчик тоже, он резко втянул воздух, издав сдавленный вскрик, вжимаясь в кушетку.       – Доброе утро, Алекс, – произнес доктор Лектер.       Черные глаза мужчины с пепельно-русыми волосами смотрели в самую душу, лицо было похоже на гипсовую маску, с правильными чертами лица, тонкими губами. Мальчик затравленно глядел на незнакомца, серо-зелено-синие очи были то широко распахнуты, то жмурились, метаясь от одного предмета интерьера к другому, в попытках зацепиться за что-то, и в итоге остановились на девушке.       – Папа, – с облегчением отозвалась Алекс.       Она резко встала, ловко поднявшись с пола, обернулась на мальчика, вложила в свой взгляд всю гамму чувств – от нежности до заверения в безопасности, – а затем обняла высокого мужчину в оливковом пальто.       – С Рождеством, дорогая, – сказал он, целуя ее в лоб, не сразу обращая взор на на гостя.       Алекс отстранилась, отступила к кушетке, встретилась взором с мальчиком. Он глядел на Ганнибала с опасением, но без определенных ассоциаций… Судя по всему, он понятия не имел, как оказался в их доме, и лишь судорожно пытался восстановить события, собрать пазл, теряясь в пустоте разрозненных деталей.       – Это мой отец, доктор Лектер, – молвила Алекс, обращаясь к мальчику. – Ни о чем не беспокойся, когда мы с папой, мы в безопасности.       – Здравствуй, – кивнул доктор Лектер, открыто глядя в глаза, протягивая ладонь, и, видя нерешительность гостя, вскоре опуская. – Добро пожаловать, чувствуй себя как дома. Можешь звать меня Ганнибал.       Мальчик не сразу кивнул. Он не смотрел на отца Алекс, он смотрел куда-то в сторону, на луноликий циферблат старинных часов с римским боем, стоявших справа от входа.       – Он не разговаривает, – вздохнула Алекс. – И поэтому я не знаю его имени. Но ты же скажешь потом, как тебя зовут?       Последний вопрос адресовался мальчику, он вновь кивнул после нерешительной паузы.       Алекс просияла.       – Как насчет завтрака? – спросил доктор Лектер, расстегивая пуговицы пальто, и Алекс уже потянулась, чтобы забрать его верхнюю одежду.       – Мы – «за», – улыбнулась Алекс, ищя глазами одобрения гостя.       Тот кивнул в третий раз.       Молчун с лохматыми волосами опасливо жевал кашу, робко соглашался на предлагаемые доктором Лектером кусочки рождественского угощения, тщательно работая челюстями. Ганнибал следил, чтобы его рацион был безвреден, Алекс демонстрировала принятие в каждое мгновение его присутствия, чтобы тот расслабился.       Мальчик был одет в одежду Алекс: клетчатую рубашку поверх футболки, джоггеры, шерстяные носки… Алекс была худой, но спортивной, часто носила одежду для юношей, предпочитая практичный и удобный гардероб, пусть и умела выглядеть привлекательно – когда того требовали обстоятельства.       У Алекс было бледное лицо и темные глаза, как у доктора Лектера. У Алекс были веснушки на заостренном носу, каштановые волосы, забранные в хвост, густая челка, которую она часто поправляла… У Алекс была живая и подвижная мимика, ледяные руки, но, как молчаливый гость предположил, теплое сердце.       Мальчик то и дело бросал на девушку взгляды исподлобья, но избегал зрительного контакта. Он все еще вздрагивал от прикосновения к предплечью, пускай и оно его вовсе не пугало…       После завтрака Алекс показала ему свою комнату наверху. Квартира была просторная, с двумя этажами и мансардой, широкими лестницами – как в аристократическом особняке, начиненном редкими вещицами. В комнате Алекс не было кукол, помещение не походило на жилище девушки, а скорее напоминало берлогу парня, увлекающегося роботами и техникой.       Мальчик разглядывал полусобранный механизм на столе, невообразимые конструкции на полках, стеллажи с книгами, модели автомобилей. Мягкие игрушки у нее были – несколько плюшевых котов, один лис, большой мотылек и летучая мышь.       – Можешь брать все, что хочешь, – сказала Алекс. – Теперь это твой дом тоже.       Она осторожно формулировала каждую фразу, когда тема касалась его пребывания в квартире Лектеров. Он не был легковерным идиотом, он не вчера родился, он прекрасно понимал, что его похитили – и силой удерживали в погребе сутки или даже больше, и один бог ведал, где он проводил время раньше… Он не просился домой, не рвался наружу, даже не выглядывал в окна.       Алекс хотела верить, что место, откуда отец забрал ее нового друга, осталось в прошлом, пусть ей было горько от того, что там ему было плохо – раз он даже не думает о том, чтобы вернуться.       Она видела шрамы на его теле, отнюдь не от мальчишеских проделок, когда падают с велосипеда или с дерева, а от домашнего насилия. Мелкие, старые и новые… Даже на голове, скрытые под волосами.       Ей нравилось его трогать. У него были мягкие волосы, теперь пахнущие шампунем, нежная кожа, теплые руки – потеплевшие после горячей ванны. Его движения были осторожными, как у испуганного зверька, дыхание поверхностным – большее количество времени, – а мимика выдавала эмоции, сложные, комплексные, все как на ладони.       Он не смотрел в глаза… Большее количество времени. Но когда смотрел, глаза-хамелеоны были как у доверчивого щеночка, распахнутые, с дрожащими длинными ресницами, в которых можно было разглядеть весь мир.       Мальчик завороженно уставился на скелет в углу, скрестивший костлявые руки на реберной клетке груди. Алекс подошла ближе.       – Это Эрик, – улыбнулась она. – Он со мной с хэллоуина. Удивительно, но с его появлением я стала лучше спать.       Губы мальчика дрогнули и сложились в подобие улыбки.       – Если я дам тебе бумагу и ручку, ты напишешь, как тебя зовут? Ты расскажешь мне, что ты думаешь, что ты чувствуешь?       Он не был вещью – которую можно взять и переложить с одного места на другое, он не был питомцем – которому хозяева дают имя. Внутри этого прелестного существа – целая вселенная… Алекс хотела узнать ее.       Мальчик поднял на нее серо-зелено-синие глаза, которые в тусклом освещении полузадернутых штор казались индигововыми, как океан. Лохматая голова качнулась в согласии, Алекс едва сдержалась, чтобы не погладить взъерошенную макушку.       Он не любит прикосновения… Он терпел ее касания, только потому что не хотел казаться невежливым – или потому что доверял больше, чем кому-либо другому.       Ей очень хотелось спросить и об этом – как и о сотне других вещей, и потому девушка с готовностью бросилась к столу, взяла ручку и пустой блокнот, протянула их мальчику.       Его руки чуть дрожали, он взял письменные принадлежности осторожно, не касаясь ее пальцев, замер в нерешительности.       Алекс указала на стул у стола, он приблизился сперва к ней, потом к стулу, но не спешил на него усаживаться.       Это было странным желанием – усадить его к себе на колени. Она рисковала не угадать, спугнуть, дать повод замкнуться – но чутье подсказывало ей, он уже отдался ей с потрохами, его внутренний приемник настроен на нее, он жадно ловит ее внимание и ее поведение, не глядя, кожей, дышит тем же ритмом, что и она.       Она слышала, как бьется его сердце: ровно, когда она спокойна, торопливо и сбивчиво, когда она волнуется… Отец подарил ей эмпата. Того, кто будет сливаться с ней, понимать ее, отражать ее душу, восполнять то, что отец не может ей дать.       Отец любил ее, но он был не способен чувствовать ее – он лишь видел, не ощущал. Они были разные – и в то же время одинаковые.       Алекс села на стул боком, развернувшись, протянула руки к мальчику, по-прежнему замершему с блокнотом и ручкой в стиснутых, в ссадинах, пальцах, побелевших от усилия.       – Сядь мне на колени, – сказала она, чтобы он точно однозначно истолковал ее намерение. – Я буду говорить, а ты будешь писать.       Длинные ресницы задрожали, красивое лицо перекосилось, но в итоге преобразилось в улыбку.       На коленях было удобно, тепло тела рядом было приятным, успокаивающим, руки крепко, но бережно держали его за талию, пока он кусал губы и глядел в пустой лист раскрытого блокнота.       – Как тебя зовут?       Алекс ловила каждое движение, каждую черточку, каждую букву, каждый взмах длинных ресниц, каждый вдох и выдох. От ее дыхания рядом с его ухом каштановые локоны чуть колыхались, на бледных щеках появлялся румянец.       У него был красивый профиль. Когда он вырастет, он будет чрезвычайно красивым юношей.       Имя у него тоже было красивое.       «Уилл», – вывел мальчик мелким аккуратным почерком, идеально попадая в клетчатую разметку блокнота.       Без фамилии. Просто Уилл.       – Уилл, – повторила Алекс за ним вслух, пробуя слово на вкус, не скрывая ликования. – Очень приятно познакомиться, Уилл.       Он на мгновение взглянул на нее, он улыбался, но не спешил ничего больше писать.       – Сколько тебе лет, Уилл?       Она готова говорить его имя постоянно. Какой же он сладкий крошка, особенно, когда смущается…       Мальчик смущался. Он не привык к позитивному вниманию, он не привык, что его имя произносят с любовью и заботой, вкладывая в него ласку.       Ему нравился ее голос. Он был как магическое заклинание, как убаюкивающий гипноз, как теплый плед, в который она его заворачивала, когда он лежал на кушетке в гостином зале.       «11», – ответил Уилл.       – А мне шестнадцать, – сказала Алекс, чуть стискивая его в объятиях.       Он закивал, но вновь выжидал паузу – для ее следующего вопроса.       – Сегодня Рождество. Чем бы ты хотел заняться?       Девушка пожирала его глазами, она запоминала каждую деталь – чтобы потом заполнить не один альбом рисунками облика своего нового друга, – а он, потупившись, не поднимал глаз от блокнота.       Он пожал плечами, но ничего не написал.       – Ты любишь кино?       Уилл задумался на мгновение, и покачал головой.       – А коньки, каток?       Мальчик вновь ответил отрицательно.       – А книги?       Глаза-хамелеоны моргнули, губы чуть дрогнули, лохматая голова качнулась в согласии.       Алекс просияла, обняла его крепче, даже осмелилась положить подбородок ему на плечо.       – Выбирай любую. Фантастика, путешествия, художники, музыка, анатомические атласы, механика, как собрать звездолет из говна и палок…       Уилл рассмеялся. Она, кажется, впервые услышала, как из его груди вырывается веселое фырканье, как рот приоткрывается, обнажая белые ровные зубы.       Алекс знала, чем они займутся в ближайшие несколько часов.