я ненавижу тебя.

Заебавшись, Антон молча прижимается к стене на кухне, сползает по ней вниз, сжимает в руке осколки очередной разбитой тарелки, не замечая ни боли, ни просочившейся сквозь сомкнутые пальцы крови. Ненависть к Марку застилает любые ощущения алым занавесом. Глаза начинают болеть от того, как сильно Антон жмурится, поэтому приходится их открыть и с грустью осмотреться вокруг. Весь пол усыпан стеклом разных цветов и степени прозрачности. Ева утром отметила, что это выглядит пиздец красиво, за что сразу же получила не очень строгий выговор от отца, который пиздецом это открыто называл сам. Сколько здесь посуды? Осталось ли в шкафах хоть что-то, или в процессе разборки Марк выкинул оттуда все, что было? А из-за чего они вообще ссорились? Антон особо не помнит, но от причины становится смешно до боли, настолько она была нелепой. И как можно было потерю каких-то уебищных кружевных перчаток без пальцев раздуть до таких размеров, до такого срача и целой ебучей свалки? Нахуй Марку вообще эти перчатки?! Ну да, точно. Образ шлюхи надо поддерживать не только образом жизни, но и внешним видом, как он выглядит даже без этих идиотских аксессуаров, без сверкающего макияжа, без своей манеры разговаривать, без места работы, без имени, без самого, блять, себя. Антон вдыхает глубже, пытаясь избавиться от гнева на непутёвого жениха. Он же вроде уволился из клуба? Так какого черта ни сам Марк, ни Антон не выкинули все его проституточные атрибуты из шкафа?! Почему Марк все ещё на каждый выгул своей задницы вместе с такими же тошнотворными друзьями одевается как ебаная шлюха, основоположница всего шлюшьего дела? Потому что это «просто способ самовыражаться, Антош». Антону же хватает только этих слов, чтоб быть уверенным, что Марка не отпиздят в переулке за неподобающий вид и что не заберут в участок за пропаганду гомосексуализма. Что не придется потом опять вытаскивать его из какой-нибудь жопы лишь для того, чтоб потом он в благодарность подставлял свою, которую, если честно, Антон тоже уже терпеть не может. Делать вид, что пиздецки любишь хоккей чтобы прервать череду выматывающих актов любви на просмотр левого матча по левому ТВ-каналу — гениально шо пиздец, но зато работает. И слава богу, что Марк этим не интересуется и интересоваться попросту не может, потому что в его жизни шайбы только со снюсом. С усталым вздохом Антон встаёт с пола, и только тогда замечает кровь в руке с осколками, когда благополучно опирается на неё и прошибает болью до самого плеча. И слава богу, что дома нет никого живого или хотя бы человекоподобного, — кроме кукол Евы, конечно, — ведь собственный словарный запас неожиданно поражает и самого Антона. Руку приходится обрабатывать и перевязывать, фиксировать бинты пластырем, ибо завязать бант или хотя бы узел там все равно что перестать пиздострадать и открыто сказать Марку о связи с кладменом. Но после короткой паузы на маты, боль и сигарету, окурок которой все равно летит туда же, на пол, к осколкам, приходится снова приходить в себя и убирать разноцветный пиздец. Скоро ехать на заказ, потом забирать Еву из садика и строить из себя примерного отца, а ночью возвращать домой уснувшего в кальянной Марка; Полночи развозить его ссаных подружек с членами, а остальные полночи пытаться уложить любвеобильного жениха спать и сдержаться от чересчур позднего, а может, и слишком раннего звонка кладмену. Это уже как отдельный род деятельности… Крупные осколки летят в мусорку с такой высоты, что разбиваются на более мелкие, Антон старательно выискивает их по углам, под столом и всем кухонным гарнитуром, чтобы не дай бог Ева не нашла их потом раньше него. И почему уборкой последствий ломки Марка занимается он?! Ну да… потому что Марк с утра захватил его карточку и убежал опохмеляться с друзьями, ой, то есть, по делам, и вернётся только поздней ночью, когда нажрется в гавно и вчерашний вечер повторится в семнадцатый раз за месяц. Как же Антона уже тошнит от его ебаной компашки, которая, кажется, тянет Марка на дно все глубже. Антон смотрит на сотни осколков на два-четыре сантиметра общей площадью каждого, мысленно шутит про то что они не меньше его члена и самооценки. Они идеальны для танцев на стекле, чтобы изранить стопы в мясо и по всей квартире потом оставлять кровавые следы. На эти танцы похожа вся жизнь Антона и вся его любовь к кому бы то ни было. Антон задумывается о том, ради чего он вообще терпит все эти выебоны, вечерние крики в ломку, спрятанные где попало наркотики, словно Марк понабрался от Игоря таланта делать закладки в простых, но непредсказуемых местах. И сходится все на том, что он искупает грехи перед Христом, которого заставляли бояться все детство. Типа, смотри, я помогаю убогому, дай мне немного пожить, а не посуществовать! На следующем этапе, после уборки тех двух- и четырехсантиментровых, осколки остаются на полу похожими на россыпь стразов. У Евы все куклы наряжены в такие блестючки, кажется, у неё самой даже пара платьев имеют элементы такой вот светящейся словно сугроб ткани. И Антон не был рад этому блеску и раньше, а теперь бесится вдвойне — пиздец, значит, теперь придется собирать эти «блёстки» мокрыми тряпками, ползая на четвереньках как чёртово животное. Как Марк после каждодневных пьянок. Становится тяжело и грустно от того, что Антон разгребает на кухне вот уже целое утро, но проклятых осколков по-прежнему столько же, сколько безрезультатно въебанных в психологов денег. Он вновь нервно подкуривает, садясь на пол около кухонных ящиков и прижимаясь к ним спиной. Стрелки плавно тянутся к двенадцати часам, ясно говоря о том, что стоило бы уже собираться на очередное убийство, но Антон продолжал игнорировать их и отравлять дымом кухню, закрывая глаза от усталости. Он, блять, сегодня встал в девять не для того, чтобы ползать по полу на корачках, собирая ебучее стекло со всех уголков словно любая уважающая себя школьница на Фикбуке.

* * *

Антон объезжает весь Петербург по периметру загородними трассами, изредка сруливая на щебневые дороги вдоль лесополос или ведущие к полузаброшенным деревням. Раза два он подъезжал и к самим населенным пунктам, выкидывая на местных мусорках, куда попадает все, что не горит, не особо больших размеров черные мусорные пакеты. В них покоятся части тела его очередного заказа, перешедшего дорогу очередному богатому дяденьке. Там, — с отбитыми в гавно пальцами, руки до локтя, тут — от локтя. Где-то на лесополосах — ноги, внутренние органы и черепушка, у которой от лицевых костей осталось хуй да маленько. Нечто оставшееся от грудной клетки закопано в землю в каком-то лесу, который Антон обнаружил совершенно случайно, а на удивление красивый хуй, оцененный даже Раутом, который, на минуточку, натурал, покоился в коробке из-под обуви в подарок заказчику. Просто потому что мороки с несчастным парнишкой было столько, что не в сказке сказать, ни пером описать. Антон нервно обвел зубы языком, отмечая скол на резце. Ебаный пиздец, теперь ещё и на стоматолога время и деньги выделять. Он, блять, это с заказчика потребует, как за непредвиденные обстоятельства! Зубы лечить — это вам не хуи в обувные коробки складывать! Музыка на несколько секунд стала тише, оповещая о пришедшем на телефон уведомлении. И Антон взмолился, чтобы это было оповещение из Инсты или ВК, но нет, блять, ебаный Телеграм, ебаный Громов, ебаное «я нагулялся, забери любимого долбаеба домой». Антон был не против даже вкинуть в уголовное благополучие Александрова новые триста тыщ, только бы не ехать снова в тот клуб, в котором любит тусоваться Марк, только бы не слушать рассказы заплетающимся языком, не смотреть в застывшие черные зрачки, не касаться, не думать, не знать. На этого черта больше нет сил. Нет сил бегать за ним по всему городу, волноваться, ждать сообщений, позволять тратить свои деньги, срываться в три часа ночи и надеяться, что Ева не проснется за время их общих похождений. Как же Антон устал. Как же он ненавидит Марка.

* * *

Антон тоскливо смотрит на луну, осознавая, что сейчас он начнет на неё выть как ебаный пёс, а может и орать как шакал, кто знает. В грудной клетке пусто, как и после каждой ссоры. На кухне снова валяются осколки только сегодня купленной посуды, и Антон не боялся на них наступить, когда выходил в коридор, сбегая от этого недо-суицидника. Зачем при каждой ссоре хвататься за ножик? В чем удовольствие угрожать своей смертью? Антон в десятитысячный раз признавался, что ему без Марка будет лучше, настолько он заебался, настолько устал, настолько ненавидит, презирает и стоит на пороге того, чтоб испачкать руки в крови жениха. Ночью на скамейке чайки думают, что я закладчик. Антон трет глаза, словно пытается избавиться от синяков под ними, от которых не спасут даже патчи. Он надеялся сегодня выспаться, впервые появилась свободная ночь между заказами. Но, видимо, Марк подумал, что Раута надо срочно выселять из его же квартиры. Именно поэтому киллер ходит по окрестностям собственного дома, чувствуя, как ненавидит Марка каждой клеткой кожи. Зачем он только появился в его жизни. Зачем Антон согласился жениться, зачем ему все это было надо, если Марк такой конченый уебан, постоянно обвиняющий Раута в абъюзе и мудаческом образе жизни. «Зато ты — принцесса», — сплюнул себе под ноги Антон и сел на ближайшую лавку, закуривая сигарету. Сейчас он вернётся домой, Марк снова слезливо кинется к нему на шею и полезет в штаны. Знакомый сценарий. И осточертевший до боли. Антон готов сидеть здесь до самого утра, лишь бы избежать всего этого, но: а) пиздец холодно; б) дома все ещё находится Ева, явно плачущая и забившаяся в самый дальний угол от бывшего наркомана. Только это побуждает Антона докурить и вернуться в квартиру, видевшую столько боли, слез и криков, что отравляет мраком, наверное, весь район. «Я ненавижу тебя», — крутится по кругу в голове, но Антон тает, когда на него так жалобно смотрят зелёные глаза, а дрожащие губы лепечут извинения. И он почему-то вновь им сдаётся, закрывая за собой дверь и позволяя лезть языком в рот, а руками — к члену, отрываясь лишь с намерениями пойти, успокоить и уложить спать Еву. У него есть ещё около часа до пытки в постели чтобы убедить себя, что он не ненавидит Марка, но чёртово «ненавижу» вновь и вновь всплывает в сознании, даже несмотря на то, что он баюкает трёхлетнюю дочь.

Но все равно люблю.