Будем учить тебя быть человеком

С неба падать больно. Но когда тебя из Ада вышвыривают — это еще больнее. Разжалование из демонов, какой позор! Но это еще полбеды. Как мне теперь в глаза Сатане смотреть-то? Я всегда был на его стороне, лебезил и выполнял все поручения, но стоило только выразить несогласие, как я тут же оказался опущен ниже плинтуса, унижен и оскорблён. А всё из-за этого выблядка Демьяна и лгуньи Нэлли, ебись они конём. Знал ведь, с кем имею дело, не должен был всё, рассказанное ей, на веру принимать. Я сижу на вымощенном плиткой тротуаре в пустой остановке в пять утра, глядя на блики фар проскакивающих мимо машин. Люди толпами снуют туда-обратно, и я для них не более, чем вусмерть обколотый нарик или допившийся до синьки алкаш. Хочу подняться, но ноги словно свинцом налились. Во мне растет волнение, зыбью восходящее к вискам, оно высасывает воздух из моих лёгких и разъедает мой костный мозг. Когда я был демоном, я ничего не чувствовал. Теперь я чувствую всё. И первое, что я осознал — Варю я действительно люблю. Любить… Странное слово, возведенное в абсолют. Будем честны, тогда у меня была исключительно рационально-деловая цель: с помощью Баженовой повлиять на её малахольного братца. Но первое, о чём я подумал, когда всю мою черепную коробку перестали занимать мысли: «Ай, блять, как же больно» — это она. Накануне мы договорились о встрече. Интересно, она сейчас думает, что я обмудок и кидала, или переживает, что со мной что-то случилось? Зная Варю, она мечется меж двух огней. Дисплей телефона разлетелся на мелкие кусочки, делая невозможной привилегию «звонок другу». Но я уверен, что если бы он был жив, то разрывался бы от уведомлений. Ориентиры потеряны, краешки мира смазаны. Всё, что я сейчас помню — это адрес своей и её квартиры. В одну из них путь мне теперь закрыт. В обитель Баженовых в таком виде я сунуться не решусь, посему я не придумываю ничего лучше, кроме как доковылять до ближайшего отеля и разместиться там до тех пор, пока я не верну себе товарный вид. *** Сколько я уже стою перед зеркалом в ванной? Оно, лицезря мою опухшую, побитую рожу, наверняка ржёт, перемывая мне кости со своими зазеркальными товарищами. — Че зыришь? — обращаюсь я к отражению. — Хуёво тебе, да? Мне тоже хуёво, но я ж не жалуюсь. Клоун, блять. Посмотри, во что ты превратился! Мне бы в больницу, по-хорошему. На лбу красуются две громадные раны от вырванных рогов, а разбитый затылок страшно саднит. Только как объяснить врачам то, что со мной произошло, и не загреметь в дурку? Перспектива провести оставшуюся бесконечность лет в царстве желтовато-белых палат с мягкими стенами мне не очень улыбалась. Ах, да. Теперь не бесконечность. Я выхожу из ванной, ловя взглядом стационарный телефон, стоящий на прикроватной тумбе. Подбегаю к нему, как к последнему лучику надежды, теплящейся в появившемся сердце. Жму её цифры по памяти, слушая, как протяжно гудки разрезают тишину отельного номера. И всё словно отмирает, когда я снова слышу её голос на том конце провода. — У аппарата. Вас не учили, что звонить в такую рань в выходной — это преступление против человечества? — сонно бормочет Варя. — Кто рано встает — тому Бог подаёт, слышала такое? — в своей привычной шутливой манере начинаю я. Нельзя, чтобы она поняла, что что-то не так. Как оказалось, Варя куда более проницательная, чем мне казалось. Быть может — это издержки пребывания в человеческой ипостаси? В любом случае, моей браваде на грани срыва она не поверила. — Азик, еб твою мать, какого хуя? Ты пропал вчера, я тебе телефон обрывала, а ты не доступен! Чё такое-то? Я бегать ни за кем не собираюсь, не любишь меня — так и скажи. Магия слов, без сомнения, существует. А если ими манипулирует человек умелый и знающий, эти слова запросто могут взять вас в плен. Вот и сейчас я окутан последней фразой, как шелковистой паутиной, превращающий мой и без того стекленеющий разум в кокон. Выдавить из себя напускное «люблю» было даже слишком легко. Сказать же это, когда ты сам понимаешь, что это правда — задача со звёздочкой. — Прости, не мог ответить. Занят был. Очеловечивался, понимаешь ли. В трубке послышалось какое-то копошение, а после него вполне резонный вопрос: — В смысле? — спустя несколько секунд оглушительной тишины, до Вари, кажется, начало доходить, что произошло. Я и не сомневался в том, что она умная девочка. — Блять, Азик! Где ты сейчас? Приходи ко мне, умоляю, расскажи мне всё. *** — А потом Сатана сделал меня смертным, — этим я завершил свой увлекательный рассказ, наблюдая за тем, как на лице Вари сменяет друг друга весь спектр всевозможных эмоций. — Я потерял всё, что во мне было хорошего. Раньше я хотя бы мог объяснить свою натуру с гнильцой тем, что я демон. Теперь я просто гандон. Впервые за сегодня я вижу, как она вяло посмеивается, и я невольно улыбаюсь вместе с ней. Поздняя осень, льет дождь, и окна запотели. Баженова топит в перекиси ватный диск, протирая мои раны на лбу, полученные в смертельной схватке с вопиющей несправедливостью. — Значит, будем учить тебя быть человеком. Это не так плохо, как ты думаешь. Главное приноровиться, — её слова сладким елеем растекаются по разуму. Теперь я понимаю религиозных фанатиков, в непомерных количествах жрущих опиум для народа в речах батюшек, ведь несмотря на неправдоподобность данного высказывания, я всё равно беспрекословно верю каждому её слову. Меня внезапно прошибает оглушительным смехом. Варя смотрит на меня, и выражение её лица источает глубочайшее непонимание. Она вопросительно выгибает бровь, глядя на меня, как на полоумного. — Зато теперь у меня есть член, — сквозь смех говорю я в жалких потугах разрядить обстановку. — Вот дебил, — Варя заражается моим хохотом и садится мне на колени, заключая в теплые ладони мое лицо. Я снова целую её. Да, Бог сделал нас с ней разными. Сатана — сделал равными.