отвались само, лишнее колесо

Этим летом Молли не могла вернуться домой. Дома у нее больше не было. Так ей написала мать, все завитушки ее круглого почерка были уделаны слезными озерцами, в которых-то еле различалось, что от Молли отказались, и отец вычеркнул её из документов, отрезав от доступа к сбережениям в банке и права на наследство, теперь все достанется ее младшим братьям, Фаби и Гидеону — но зная, какие эти ее любимые сопляки упрямые и чересчур храбрые бараны, не терпящие несправедливости на своем пути, скоро и их из наследников выпишут, и канет линия Пруэттов в небытие. Туда нам и дорога, наверное, подумала скорбно Молли, комкая материнское письмо без намерения его выбросить. Просто оно должно быть скомканным. Ей было грустно, она этого и ждала, но всего лишь одно письмо? Клочок бумаги, и у нее будто больше нет никого, кто раньше был дорог. И братьев она больше почти не сможет видеть, как они будут без сестры, кто будет ставить их на место и грозить тем, что на проделки их обязательно наябедничает отцу — и никогда так не сделает, потому что Молли не ябеда. Но Молли даже не думала, что будет так скучать по своему дому, когда пришла в дом Артура — она бывала тут раньше, прошлым летом и на зимних каникулах, но в основном она, как не очень опытный грабитель, забиралась к нему в окно, а он шутил, что косы не сбросил ещё, куда она лезет. Тогда она и с матерью его почти не успевала пересечься, и вообще как-то не обращала внимания вокруг, сосредотачиваясь на одном Артуре, что он говорит, что делает, даже если ничего не говорит и ничего не делает. Лежала в темноте его узкой детской койки, с которой у него висят ноги, прижатая к прохладной стенке между ним и подушкой, и смотрела на то, как у него во сне дрожат ноздри загнутого чуть вниз носа и какой забавный пых он делает ртом, когда вздыхает своим глубоким снам, поднимается грудная его клетка в пятнышках веснушек и коротких щекотных волосках и мерно опускается, проступают ребра. Что ему снится? Она надеялась, что ничего плохого, прижимаясь щекой к его твердой груди, и тогда Артур, даже не просыпаясь, всегда утыкался ей в макушку подбородком и вдыхал весь этот маслянистый гераневый дух её волос, отчего у Молли бежали мурашки по круглым плечам и до самых кончиков пальцев. Но сейчас все было по-другому, и дом был совсем другой, не такой как уютная усадебка Пруэттов, с домовухой и матерью Молли, которая всю себя бросила на содержание хозяйства и детей. Мама Артура такой не была, Артур был поздним ребенком, его старшие братья давно уже жили своими жизнями, а миссис Уизли была скрючена артритом и зачастившими приступами фибромиалгии, которые не позволяли ей держать палочку как раньше, так что она колдовала руками — не мастерски, но как получится. Дом утопал в грязи и хламе, в плюще и борщевике, среди декоративных цикламенов и георгинов росли одуванчики и чистотел, все двери надрывно выли не хуже банши, краска лезла колючими струпьями, обои хлюпали от редкого сквозняка, пролетавшего сквозь десятилетиями пыльные окна, волшебные паразиты захватили здесь каждый угол, штору, шкафчик и брошенную чашку, шуршали, хихикали, икали и пердели, кто на что горазд. — И домовика у вас, говоришь, нет? — спросила Молли, разглядывая густую паутинную шаль, обнимавшую хрустальную люстру от каждой потолочной щели. Артур виновато дернул угловатыми плечами. — Я подарил ему одежду, когда был маленький, не знал, что так делать не стоит. Тебе тут не нравится? — Я не знаю пока, — Молли рассмеялась, сморщив нос. Сначала они прибирались вместе, Артур чинил полки, смазывал дверные петли, чистил сантехнику, но потом Молли стала больше оставаться одна, Артур уходил в министерство, куда его взяли на полставки — он сейчас больше учился, осваивая юридическое дело, помогал с бумажной работой, чтобы позже его взяли в штаб уже официально. Это были такие крохи, но не Молли же жаловаться, она только горазда сейчас с щеткой по дому ползать, она семью опозорила и каждая чистоплюйская морда сейчас вытолкнет ее вместе с просьбой о работе из своих дверей, спасибо огромное, господин Лестрейндж. Молли злобно думала о нем и отце, испортившим ей жизнь, когда она даже начаться нормально не успела, начищая углы комнат, выбивая коврики и вытряхивая дохлых докси из штор, выдирая сорняки и шугая среди разросшихся клумб шаловливых садовых гномов, так и норовящих куснуть её за пухлую лодыжку. Седрелла не мешала, но долго стояла и смотрела иногда, как Молли гоняет тряпки заклинаниями из справочника, заставляя их мыть окна или снимать паутину с потолка, выносит тлеющие книги сушиться на солнце, перебирает грязные склянки из-под зелий, трет котлы, снимая толстый слой грязи изнутри, но когда Молли попыталась начать двигать мебель и, может, выбросить что-нибудь совсем древнее и непригодное для пользования, миссис Уизли не выдержала. — Не надо вам со мной жить. Вон как ты маешься, хочешь все здесь по-своему сделать, но даже не знаешь, чего ты хочешь, как это должно быть — по-твоему. И окна тебе не тут, и двери, и обои, и пол, — миссис Уизли раздражённо потерла мокрый лоб запястьем в звонких браслетах, дернула пушистую, поеденную молью шаль, сползающую с плеч. — Но мне тут хорошо, это мой дом. — Простите, — Молли опустила руки, не зная, куда их деть, смять ткань цветастой юбки, липнущей к ногам, потому что Молли не досушила ее после того, как облилась нечаянно из ведра, пока окна изнутри мыла, дёрнув палочкой неправильно, вцепиться в спинку стула — очень хотелось уткнуться в Артура, ему в лопатки и ворчать так, щекоча горячим дыханием даже сквозь одежду, или в грудь и уже не ворчать, потому что тогда Артур все решит, пусть и сообразит не сразу, что от него нужно. — Не надо, ты меня не обидела, ты же хотела, как лучше, хотела же? — Молли часто закивала. — Но прекрати тут все ставить вверх дном. — Давайте я хотя бы уберу ядовитые растения, это всё-таки вредно, даже лучше не дышать рядом с ними, а у вас их тут целые заросли, но больше ничего трогать не буду, слово даю, — предложила Молли, елозя пальцами по витиеватому узору древка своей рябиновой палочки. Седрелла согласилась задумчиво долгим кивком, и Молли поспешила на улицу, в горячий солнечный свет и цветочную пыльцу, от которой было приятно тяжело дышать. Не расплакалась от обиды, потому что нечего, какой пустяк, надо себя занять, убирать удушливые борщевики, вымахавшие уже выше не только ее, но и долговязого Артура, и плющ, цепко пролезший в каждую трещинку дома и облюбовавший кромку черепичной крыши, отчего в окна свет почти не проникал. От магии все росло быстрее, чем обычно, и у Молли появилось подозрение, что миссис Уизли растит это все вокруг намеренно, просто не признается — даже Артуру. Может, для зелий — облегчать свои бесконечные боли, от которых она так страшно стонет ночами, но ведь можно попросить Артура или Молли, и они сами все сварят, а если и не сварят, то есть же аптеки и зельевары в Мунго… Но бывают же люди, которые ненавидят принимать помощь и жалости не выносят, даже от самых родных людей. И это бесило Молли больше всего. — Я не нравлюсь твоей маме? — С чего ты это взяла? — навстречу удивился Артур, роняя неловко хлеб в свою жаренную ветчину с яйцами и спаржей. — Она запретила мне убираться. И вообще трогать тут всё, — пожаловалась уже глубоким вечером Молли, скрестив руки под грудью, толкнула его ногой под столом — сама она поела задолго до его возвращения и вообще после шести предпочитала не есть. Артур хохотнул, чуть свой сладкий мелиссовый чай носом не пролив. — И мне, лет пять назад, думаешь, я ей тоже не нравлюсь? — он толкнул Молли в ответ. Прошлым летом он в этом душном заросшем садике меж грядок с первоцветами и клевером валялся такой красивый, весь в фейской пыльце, потому что разорил их гнёздышко, и они его мстительно оплевали с головы до ног, Молли вплетала в его лимонную рыжину темно-лазурные цветочки первоцветов, позволяя иногда красть у нее поцелуи, такие звонкие, что было эхо, пока она сосредоточена своим делом и превращает его бедовую голову в маленькую клумбу, точно в цвет его любопытно бегающим за каждым ее движением радужкам. Они сосредоточенно пытались делать вид, что Пруэтты не договорились выдать свою дочь замуж за старшего сына Лестрейнджа, как только они оба станут совершеннолетними. И что Рабастан уже как два года выпустился, а Молли станет совершеннолетней этой осенью. Артур ее младше и даже сделать ей предложение не в силах, чтобы оно имело вес перед ее семьёй — его семья разорилась ещё при деде, любившим играть в благотворителя, у них ничего не осталось, кроме места в Визенгамоте да небольшого клочка земли где-то у черта на рогах. Обошлось, конечно, после затяжных ссор (с отцом в основном) родители всё-таки согласились отложить все это позорное свадебное по расчету до её выпуска, но тогда Молли казалось, что на нее надвигается буря, чьей силы она не вынесет. Они обмолвились в день рождения Артура — промозглый февральский денёк был, аккурат выпавший на выходной, и Молли уже было хотела отказаться, потому что это же его день рождения, зачем он… Артур замахал руками, не желая эти причитания слушать, у него всё-таки день рождения, совершеннолетие, и ему очень хотелось обзавестись в него женой хотя бы на магических словах — жадно целовать ее при восторженно визжащих на всю крохотную часовню однокурсниках. Свадьбу нормальную устроим потом, когда будут деньги и не надо будет на следующий день бежать на контрольную по трансфигурации. Но магические клятвы влились под кожу, и сделанного было не изменить — и если сначала было немного страшно, потом стало уверенно спокойно, что все правильно, Молли выбрала себя, а себе — Артура Уизли — и не дала выбрать за неё, и никому вместо себя больше не даст выбирать, что ей делать со своей жизнью. Потом Молли сказала про поиск дома, и тут уже расстроился Артур, он вот недавно первую зарплату получил, выплатил с нее налог и постыдился бы сказать вслух, сколько у него осталось до следующей, о каком новом доме речь. В палатке им жить или как местные рома на окраине, в трейлерах? Так трейлер тоже нужно покупать. Все перспективы пока были не очень радужными. Утром Молли встала раньше — сделать завтрак, похозяйничать, пока ей этого не запретили снова, она уже, кажется, начала понимать, что ей нравится, а что нет — свет ей нравится, чтобы его было много, и все хорошо видно, свежий воздух, не взбитый пылью и тлением. Для начала — не так уж и плохо. Артур шел сомнамбулой, слышно его, наверное, было бы даже снаружи, обнял ее сзади, стукнувшись острым подбородком о плечо, сунул длинные свои руки под фартук, Молли машинально втянула живот, но почти сразу расслабилась. — Что делаешь, заряночка? — буркнул Артур, подавляя зевок. — Пирог буду делать. Этот, надеюсь, не спалю. Я постараюсь. — А мне прошлый понравился, — Артур ткнулся носом ей в щеку, припорошенную мукой. — Он не сгорел, а закарамелизировался, о, какое слово умное знаю. Хрустел круто. Серая сова, в которой Молли узнала свою семейную — ох, уже не ее, теперь один Артур ее семья — деловито постучала в окно клювом, и Артур потянулся через Молли его открыть, она сердито фыркнула, наклоняясь под ним над столом — вот он же специально, извращенец, а если мама его зайдет на кухню. — Что там? — Молли оттолкнула Артура бедром, обтерла руки о фартук, поставила перед совой плошку с водой — знойная жара на улице, воздух даже подрагивает, словно желе. Вместо того, чтобы попить, сова опрокинула плошку на себя и весело заплескалась рябыми крыльями в луже. — Твои братья просят аппарировать их на праздник в Хогсмид. — Лишь бы из дома удрать. Когда? — На Лугнасад, — Артур сложил пергамент чистой стороной наружу, открыл ящик стола, где в столовых приборах всегда обязательно затесывалось что-нибудь, сюда не подходящее, — сейчас перо поищу, что написать? — Напиши, ладно. — И все? — Ага. — Как многословно, — фыркнул Артур, помусолив меж зубов кончик пера, написал, привет — ладно — пока. Сова, расслабленно лежавшая в воде, тут же поднялась, обрызгала встряхнувшимися крыльями их обоих и протянула лапку для ответа. Артур, цыкнув, отдал свёрнутый пергамент Молли, а сам снял очки протереть о кухонное полотенце. С вымученным стоном оконная рама вернулась на место. — Чистокровная девчонка, а умеет хозяйство вести, повезло тебе, сынок, — миссис Уизли села за стол, тяжело охнув, вытянула руку и невербальным акцио заставила кружку лететь к ней через всю кухню — плеснула себе кофе из вечно стоящего тут кофейника. Оба, и Артур, и Молли вздрогнули, не заметив, как она пришла. Молли напряглась, шваркнула ножом по яблоку и глубоко мазнула по деревянной доске, Артур нахмурился, украл из-под ножа кусочек. — Мама, не разговаривай с Молли в третьем лице, будь добра. — А почему нет? — Молли моя жена. Ты же не разговариваешь со мной в третьем лице. — Может, начну, — фыркнула миссис Уизли. Артур закатил глаза и махнул рукой, разворачиваясь обратно к Молли, что толку со стеной препираться. Они обменялись многозначительными взглядами, не обижайся на нее, ладно? — я подумаю, Молли продолжила сосредоточенно выковыривать косточки из яблок для пирога концом ножа. Артур вечером вернётся, а тут пирог будет, разве не здорово.

***

Молли схватила обоих братьев за плечи, надела ради этого каблуки, чтобы точно достать, подкралась, как можно незаметнее, чисто из старшесестринской вредности — Гидеон взвизгнул от неожиданности, как маленький, и она аппарировала вместе с ними, пока они не успели ничего сказать. Оба упали ничком у ее ног, когда Молли перенесла их на мостик над бурным ручьем между хогсмидскими улочками. — И тебе привет, лохушка, — жалостливо проворчал Гидеон, притеревшись щекой к горячему камню, Фабиан просто кивнул, поднимаясь и отряхивая от пыльных разводов колени и плечи. — Спасибо. А муженёк твой где? — Фабиан подал руку брату, но Гидеон только по ней звонко шлёпнул. — Работает. — Как ему и полагается. Ну, не скучай тут без нас, да? — Гидеон подскочил, дёрнул брата за локоть — им уже срочно надо было бежать к остальным прибывшим и прибывающим на праздник урожая одноклассникам. Молли помахала им рукой — потом ещё успеют поговорить, пусть развлекаются. Молли они казались маленькими, хотя не были сильно младше неё, а уж ростом пошли в отца и деда — оба были рослыми, вымахали, засранцы, и ей теперь приходилось задирать голову, шея начинала болеть. Августовское солнце пекло нещадно, виски взмокли после нескольких минут на такой жаре — и без того волнистые волосы Молли стояли непослушными медно-рыжими пружинками над ушами и лбом. Молли сдвинула вязаный беретик на макушку, бродя по узким улочкам в спасительной тени, в надежде встретить ещё кого-нибудь знакомого помимо братьев и других гриффиндорцев с курсов младше, пока не явился с работы Артур — он обещал отпроситься пораньше. Было тепло и уютно, не пахло плесенью и пылью; играла музыка из зачарованных инструментов, плавающих по воздуху без присмотра; люди шумели вокруг, разговаривали, шутили, ругались, украшали дома и двери магазинчиков гирляндами, фонариками и цветами; детишки радостно мешались у всех под ногами; кто-то наколдовал ледяных мефитов и они порхали повсюду, обдавая людей снежинками. У Молли было ощущение, словно она из гроба поднялась, вырвала сшивавшие нитки из-под закрытых век, вышла из холодного похоронного бюро и впервые попала на оживленную человеческим присутствием улицу — можно ведь жить и наслаждаться жизнью, не хоронить себя раньше времени, никто ей этого не запрещал, но будто вырвалась из тюрьмы на свободу и обратно в камеру больше не хотелось. Амелия была одета в трехцветное ципао, а Алиса в красную аврорскую мантию — все трое надели модные сейчас береты и не сговариваясь решили ими поменяться, чтобы те больше подходили к их нарядам. Молли достался розовый берет Алисы цветом к ее пёстрой юбке, Алисе — красный берет Амелии, будто к рабочей форме и был сделан, а Амелии — самодельный Молли. Девочки наскоро перемыли всем знакомым кости, кто куда подался и что теперь будет делать в жизни, и как же это оказывается страшно — жить, и не знать, что будет дальше, но если над этим посмеяться с подружками, в целом, не так уж и страшно, раз получается смеяться, выпили медовухи с привкусом вереска и груш — бутылки не считали, в Лугнасад это неприлично — наблюдали, как несколько мужчин под детское улюлюканье через улицу тащат огромного упирающегося в землю копытами изо всех сил священного быка (Амелия прошептала, вжимая монокль в глаз, что смотреть жертвоприношение точно не будет, Алиса же свойски шарахнула ее по плечу, а придется!), а несколько волшебниц готовят площадь для танцев, заставляя дома, каменные скамейки и фонтан сходить со своих мест, освобождая пространство для местных жителей и многих, многих гостей — людей и нелюдей, мало ли кто заглянет на огонёк. Артур заметил Молли первой, как она неприветливо хмуро разглядывала толпу вокруг, будто старый вояка, которого вся эта молодежная сутолока ничем не прельщает и кажется ему только бессмысленным сотрясанием воздуха, но потом Молли все же его заметила, как же не заметить, он такой высокий и смотрит прямо на нее (и никуда больше), и всю ее задумчивую суровость как ветром сдуло. Артур эту перемену уловил с поднимающейся в груди волной нежности, ему стало ужасно весело и захотелось ее поцеловать поскорее. — Погоди, я хотел сказать кое-что… — Потом, пойдем скорее, сейчас начнется, — Молли потянула его за рукав шалфейной мантии, и Артур поддался, конечно, Амелия и Алиса побрели следом, как пара телохранителей. Молли бодро пихалась локтями, пробивая себе путь в набежавшей, как морская пена, толпе, Артур помахал Теду Тонксу, абсолютно намеренно спер бутылку из рук фланировавшего мимо Гидеона, в ответ получив очень пруэттский тяжеленный взгляд, ну и как думаешь, долго ли ты ещё будешь жить. — Ой, я не хочу, — взмолился Артур, поняв, что сейчас будет, но было поздно, он даже глаза не успел закрыть. Кровь священного быка из иссеченной шеи брызнула фонтаном, окатила людей в первом ряду, кто-то завизжал, загоготал, захлопал и взвился, праздник официально начался — давление спало и кровь заструилась медленными толчками, залила площадь по самые границы деревни, затопила поля кукурузы, подсолнухов и овса, вспенилась и впиталась в земли. Артур так побледнел, что Молли ущипнула его больно за предплечье, приводя в чувство. Конечно, он же мужчина, мужчины боятся крови, потому что не видят ее каждый месяц, привыкая к ней, как к неотъемлемой части жизни. — Я не был готов, стоит признать, — Артур отпил медовухи из бутылки, великодушно протянутой ему Алисой. — Ну, хотя бы никого при нас сейчас не утопили в бочке в качестве подношения, — Молли хихикнула, поглаживая его по лацканам распахнутой настежь мантии. — Или повесили на дереве, — добавила Алиса. — Или… — хотела уже присоединиться к шуточной травле Артура Амелия, но он сунул бутылку обратно Алисе и закрыл уши ладонями.

***

— Слушай, тебе если что-то надо, ты пиши. Я что-нибудь украду у старика из-под носа, он заслужил. — Да ну его, ничего мне не надо. — Или из банка могу тоже взять, наплести что-нибудь матери, он ей запретил давать тебе денег, но мне-то не запретил, — Фабиан крутанул сестру в танце и снова поймал, Молли икнула и почти упала ему в руки, — и мама скучает по тебе. Плачет все время, будто ты померла. Напиши ей как-нибудь. Молли закатила глаза, она об этом подумает. Фабиан крутанул её снова, схватил за талию и бросил следующему партнеру. Город вертелся перед глазами каруселью, под ногами чавкала кровь и одуванчиками благоухающие зелья полёта, отчего парочки иногда прыгали на крыши домов, а у детей, кажется, был лучший день в году, когда можно шалить буквально повсюду в деревне, сверху до низу, и никто и слова поперек не скажет, потому что все уже пьяны донельзя. — Ну что, лохушка, как дела? — Гидеон, рванувший сестру за пояс от едва не перехватившего ее в воздухе другого мужчины, осклабился, взял за плечи. — Не обижает тебя эта зубочистка в очках? — Не обижает, — хохотнула Молли, нарочно пнула его. Гидеон в ответ больно сдавил ей ребра, заставив от щекотки задохнуться на секунду. — Смотри мне. Наврешь, обоих потом прополощу каким-нибудь сглазом. Ему, конечно, больше достанется, потому что сестру обижать могу только я, остальным нельзя. Моя привилегия по факту рождения. Молли расхохоталась — это кто ещё кого обижает больше, она с обоими братьями не разговаривала как-то три месяца, даже на их ползания на коленях и щенячьи глаза внимания не обращала, наслаждалась сестринским превосходством над челядью. — Как отец? — Не знаю, я с ним не разговариваю. Из принципа. Да и пошел он. — Согласна, — Молли сморщила нос. И когда это сопляки успели так вырасти. Гидеон не вел, вела она, так что к следующему партнеру в танцевальном, ритуальном круге она полетела сама — рука Артура скользнула по ее локтю, предплечью, влилась в ее руку. — Всем ноги отдавила? — спросил он, ткнувшись носом ей в ушную раковину, и от одного этого стало очень щекотно и жарко. — Только тем, кто заслужил. — Всем, значит, — заключил Артур, в его глазах за чуть затуманенными у переносицы очками плясали хмельные смешинки. — Тоже мне, танцор диско, — хотя он всегда танцевал лучше нее и вел хорошо, Молли беззлобно огрызнулась, позволив чмокнуть себя в щеку, под ногами хрустнула охристая черепица чьей-то крыши, испугавшаяся трёхцветная кошка рванула по сточной трубе вниз.

***

Ворота Хогвартса были по самый верх затянуты лозами, зайти и хотелось, и нет, Молли оттянула Артура от таблички, которая висела тут всю жизнь, а он её никогда не видел, и унесла его в другой конец Хогсмида, Артур шатнулся от резкой аппарации, едва устояв на ногах. Воздух был горячим и сладким, почти медовым, звенела музыка вдалеке, а здесь перешептывались пушистые призрачно-белые шарики одуванчиков и мовеиновые — репья, горячо спорили меж собой стрекозы и цикады.От людской суеты ничем как будто не отличаясь, природа тоже хотела быть разговорчивой и горячной — как все подвыпившие сидра и меда друзья и знакомые, как настырные торговки и щедрые хозяйки, сующие ещё теплые пироги с черникой или говядиной (того самого быка, заставляя Артура краснеть и отнекиваться) и луком прямо под нос, и сбежать от этого всепоглощающего настроения у них совсем не получилось. — О, смотри, это же та штука. Металлическая птица! — Артур весело ткнул пальцем в небо. — Самолёт, — подсказала Молли. Дьявольская маггловская машина прочертила себе через весь небесный купол путь, а он расползся, как огромное лебяжье перо, по всей вычищенной до стекольного звона синеве. — Ой, ты запомнила, — Артур растроганно почесал нос. — Сдал маггловедение на превосходно, а толку. Я такой тупой. Он потер щеки, что-то внутри натянулось и лопнуло, как перенапряженная струна — извечное это чувство вины, вечно хочется себя поругать. — Ты не тупой. Просто тебе нужно больше времени на это, как его, — Молли щёлкнула пальцами, пытаясь найти подходящее слово, — думанье?.. Артур, боги, только не плачь. Все же хорошо. Молли ткнула его пальцем меж ребер, рубашка его под мантией была сыроватой от жары, перегрелся, что ли. — Нельзя тебе пить, тебя сразу начинает какая-то тоска непонятная жрать, — Молли сунула ладонь ему под плечо мантии и потянула ее с него, Артур не сопротивлялся, подождал, когда Молли свернёт мантию, и повесил ее себе на руку. Ветерок взъерошил ему волосы на затылке, лизнул по взмокшей шее. — Если бы не ты, я бы, наверное, такой никому и не сдался, — продолжил Артур свое хмельное самобичевание. — Артур, блять, — Молли в этот раз его уже пнула в голень, заставив тем самым согнуться, он охнул, да за что, грустно так, хоть лицо ему обгладывай от злости, Молли схватила его за грудки рубашки, — ну, что ты такое говоришь, ты себя слышишь? Ты добрый очень, заботливый и ответственный, это многим нравится. — Многим… — мечтательно задумчиво протянул Артур, наблюдая за тем, как Молли нервно расстёгивает ему пуговицы — пусть проветрится лучше. Ну вот, перехвалила. — Ты мой, — она насупилась. Продолжение, мой — кто, не так уж важно, он был её соседом по парте, партнёром по проектам, её первой настоящей, настоящей любовью, как бывает, кажется, только в вечных романах на плохой бумаге и с мажущими чернилами (и хуже их факт плохого качества печати никогда не делал), и в итоге стал мужем. И Молли уже не воспринимала его как кого-то отдельного от себя, но как руку или глаз — если есть Артур, значит, и она есть, и будет, и все у них будет. И хорошее, и плохое, но пусть будет — как есть. А тупой он или умный, или как ещё о себе думает, это не важно, ей не важно. Артур посмотрел на нее, словно впервые увидел вживую, а до этого за ним лишь берет Алисы Вуд летал, а теперь под ним материализовалась его хмурая Молли с румяными щеками, носом, будто присыпанным корицей, этими вечно недовольно сдвинутыми бровями и глазами, как камешки яшмы. Он просто кивнул — а чей ещё? Они углубились вглубь полей и веков, Молли шла впереди, чувствуя, как выпитое бурлит яблочными и медовыми пузырьками где-то в основании черепа — потянулась назад и столкнулась с Артуром почти нос к носу. Он или протрезвел, или что-то задумал, но выглядел плутовато, как древний рыжий божок, умеющий все на свете, в честь которого сейчас все и происходило. Точно. Луг же тоже рыжий. Артур подстелил свою шалфейную мантию, и удостоверился, чтобы Молли не дай боги не стукнулась больно затылком, просунув ладонь ей за шею под гераневыми волосами — но целовал так голодно, что, кажется, нужно было точно волноваться не за бедный моллин затылок. — Милый, любимый, мне надо ещё вернуть братьев обратно домой, — хохотнула Молли, остановив его, схватив за голову. Артур фыркнул, привычно коленом раздвинул ее, юбка сама поползла вниз к животу по бёдрам— под солнечным светом они блестели розовой белизной. — Не надо, не надо тебе никуда, они мне тоже тогда написали, — поцелуй, — прямо в министерство, — ещё поцелуй, слюна протянулась между паутинной ниткой и лопнула, — умоляли тебя отвлечь на подольше. — Так это все подстроено? — Молли вздернула бровь. Артур не удержался, поцеловал ее ещё в хмурую складку меж бровей. — Ну, не прям все, сейчас я очень импровизирую, — Артур рассмеялся, просунул руки под ткань разверстой перед ним блузки, так легко поддавшихся ему завязок, помаялся с застёжками и с тяжёлым вздохом побежденного в неравном бою уткнулся Молли в грудь лицом, носом в горячую ложбинку. — Я научусь, обязательно, Луг свидетель, — поклялся он, но так хорошо судя по всему устроился, что вылезать ему оттуда не хотелось, пожалуй, язык по-хулигански просунуть, слизать соленую влагу, довести до шеи. — Куда ты денешься, придется, — Молли не могла прекратить смеяться, погладила его ободряюще по голове, взъерошивая короткие волосы, подумаешь, в тысячный раз не получилось бюстгальтер расстегнуть. Она сама вчера в нем запуталась, психанула и легла спать так. Артур продолжил в своем очаровательно пьяном, любовном бреду целовать мягкую полную грудь, нежную, как сливочное масло, отступающий над кромкой цветастой юбки под блузкой с воланчиками живот, укладывающийся в маленькие складки, когда Молли садится, и она страшно его не любила, и вообще природной полноты своей, но Артур в этой телесной ненависти к себе ничего не понимал — у него тоже есть руки и ноги, и кости, и рябая кожа, и как будто так и задумано, чтобы он был костлявым и долговязым, и стукался о каждый дверной проем лбом и немного тупел с каждым разом, а Молли была низенькой дикой фурией, подвластным ему адским огоньком, и места между ними для ненависти к себе уже не должно было остаться. Это все от жары, от крови, от меда — это так боги придумали. И небесную синь, и облака-перья, жёлтые кукурузные початки, качающиеся над головой, и любовь, любовь, склизкую, мокрую, от которой хочется взвыть — потому что так хорошо, внутри хорошо, снаружи хорошо, в груди, животе, ногах — расцветает все и медоточит, и когда он называет тебя птичкой, вестницей солнечных богов, и сам на бога-рукодельника похож всем, кроме божественности. Молли вскрикнула и распугала спящих по рукам чучел грачиков, ладони Артура вклеились ей в грудь, безжалостно вывернутую из лифчика, отпечатались здесь длинными его пальцами. Он на неё налег, дернулся внутри сильно, Молли показалось, что она земля, тонущая в пенной жертвенной крови, сейчас захлебнется, сжалась снова — выудив из него обречённый стон, ожегший ушную раковину, но оно тут же прошло, стало просто горячо и мокро. Она вывернулась из-под его плеча, села на переводящего дух Артура сверху. — Жарко как, — Молли отлепила от лица и рта налипшие волосы, почувствовала разочарованно, что он вот-вот выскользнет — не нравилось ей отъединяться, хотелось продолжаться в него, чтобы ни начала, ни конца, только его руки, его кости, весь он в ней, а она в нем, — давай ещё. — А давай, — Артур глубоко вдохнул, вернул съехавшие набок очки на место, сжал ее рыхлые бедра, шероховатые от змеек-растяжек под пальцами за мешающей смотреть на все самое лучшее юбкой, болтающейся на ее талии, ее грудь качнулась почти у него перед лицом, но смотрел он только ей в лицо, — но гляди, чтобы я в обморок не упал, я уже очень близок. — Ну, хорошо, что ты уже лежишь, — мурлыкнула довольно Молли, наклоняясь, чтобы его поцеловать, ее распустившиеся от тесных ерзаний волосы ниспали вокруг его головы, — падать тебе больше некуда.

***

Сколько всего со всех им благословенных урожаев, еды и крови, преподнесли вчера Лугу, мастеру всех ремёсел, в одном из этих каменных домиков под полом уже похоронена до следующего Белтайна ледяная ведьма Калех, хоть бы он был доволен и благословил нас всех снова. В животе на это колко ёкнуло, отозвалось, Молли лениво потянулась, растянутый между домов гамак под ними качнулся. Они не были одни такие умные, кто уснул посреди улицы, тут и там были парочки и группки людей, кто-то уже проснулся, кто-то собирал лежанки, расколдовывал вещи, отряхивая их от выпавшей по утру холодной росы. — Заряночка, я покажу тебе кое-что, — проговорил Артур полухрипло, скользнул рукой ей под грудью в тепло. — С членом твоим я уже давно знакома, — Молли влажно чмокнула его в скулу, поправила его очки, вернув их на переносицу, как раз в насиженные розовые вмятинки. — Да, Молли, — фыркнул Артур, поправляя натянутые по юношескому утреннему обычаю брюки, поморщился от неудобства, — пойдем. Я вчера так напился, даже не сказал ничего. — И куда? — Увидишь. Молли спрыгнула на землю — ноги болели от неснятых на время сна туфель. Артур расколдовал их гамак, оказавшийся чьим-то стулом — они переглянулись, но решили оставить его так, наверняка, хозяин сможет его призвать и можно не волноваться сильно. Артур взял Молли за руку и аппарировал — они оказались по колено в мокрой колкой траве непонятно где. Молли оглянулась, но заметила только совсем вдалеке линию электропередач, почти растворяющиеся в воздухе столбы. — Я перерыл все семейные документы и, короче, это наш кусок земли, мне не надо его выкупать, и ни за какой долг старый его в залог не брали. Почти. Разок, кажется, но отец давно уже его выплатил. Что думаешь? Голова звенела от похмелья, как ведро, которым уличные хулиганы играют в футбол, во рту будто книззл наделал. Это она точно думала прямо сейчас. — Давай ещё полежим, посидим, зря ты меня в такую сра… рань поднял, — Молли потерла шею, окинула Артура оценивающим взглядом. — Где твоя мантия, кстати? Глаза у Артура расширились, он неловко провел по себе руками, будто мантия просто вдруг стала невидимой, но нет, ее не было, и где он ее забыл, он не помнил. На лугах, кажется, но дорога обратно из памяти совсем стёрлась, как туда возвращаться, если все, что о местности помнишь — это то, как хорошо под спиной ощущается земля, когда тебя любовно пытают, стиснув в жаре бедер возлюбленной. Артур выругался так ужасно, что даже Молли захотелось уши закрыть, у нее дернулась щека, она нервно поправила юбку. И на какие такие не существующие деньги ему брать новую. — Может, даже до зимы успеем что-нибудь соорудить. Хочу, знаешь, большие окна, высокий потолок, — Молли всё-таки опустилась вниз, в траву, она мягко скользнула под колени, земля была прохладной и мокрой, податливой, будто только и ждала, что кто-нибудь придет сюда ее осваивать. — Я очень надеюсь, что ты не жалеешь, — Артур сел рядом, коленями прямо в землю, совсем не щадя свои светлые брюки. — О чем? — резонно удивилась Молли. — Обо всем этом, — Артур махнул рукой, пытаясь охватить этот пока что пустой пейзаж из травяного моря перед ними целиком, одним движением. — Обо мне. Словно и себя он всё ещё считает пустым, не достойным, как и это поле, человеком, но он такой славный, и Молли с ее агрессивным языком любви захотелось его стукнуть по лбу, чтобы до него дошло, но она знала, что не дойдет. Надо сказать, но слова иногда совсем не идут, встают поперек глотки, и Молли поджала губы, она столько могла бы сказать, но язык даже повернуться не хочет. Я тебя так люблю, так люблю, ты привел меня домой, ты помирил меня с собой — и никогда не пытался ничего отобрать у меня, решить за меня, и я теперь боюсь, что не смогу дать тебе столько же, сколько ты дал и даёшь мне, в ответ. Она бы выбрала его снова и снова, какой бы выбор ни был — снова бы села с ним на трансфигурации, снова дразнила его по его звериной фамилии (теперь и её тоже), обижалась на его смущённое молчание, потому что он, очкарик неловкий, даже не думал, что за ним хоть кто-то будет бегать и пытаться его внимания добиться, будто его вообще надо было добиваться, нет, конечно, Артур нежно думал о румяной девчонке с медно-рыжими косичками и крутым нравом ещё с тех самых пор, как она уронила портфель за его парту на трансфигурации. — Ты, кажется, все ещё не протрезвел, — всё-таки Молли хмыкнула, потянулась поцеловать его впалую щеку, погладила ободряюще по рукам, лежащим у него на коленях. — Знаешь, если тебя это утешит, я думаю, мы потеряли мои трусы вместе с твоей мантией… Артур тупо моргнул, а потом уткнулся лицом в ладони, сунув их под очки, трясясь от смеха.