So scarlet, it was

      Тайлер ненавидел ярко-алый до противного шипения, пока не увидел его на ней.       Уэнсдей купается в рубинах, что несуразным фонтанчиком струятся с потолка — Кровавый дождь, как поэтично, — она танцует со смертью, но выглядит восхитительно, захватывающе. Красота эта без ареола эстетического притяжения, наоборот, — действует на него, словно тореадор — на быка.       Он знал её цену раньше, но это было преуменьшением, не имеющим нескольких прилагательных перед лицом ее особенностей. Тайлер сожалеет об этом, глядя на нее сейчас. Маленькие жемчужины красного сверкают на ее коже, как сочные зёрна граната, которые, насколько знает Тайлер, станут его концом, но он глотает их целиком, чтобы следовать за ней в ад.       Галпин никогда не видел её в цвете, ведь вся палитра вокруг сводилась к тривиальному монохрому. Глубинный бархат алого и бордового — словно он касается самой её души. Уэнсдей теряет привычную жесткость, и эта деталь так заседает в его искажённом сознании, что он задается вопросом, не замечает ли это он единственный. Он внимательно следит за Аддамс и одновременно теми, кто невзначай цепляется взглядом за неё.       Внезапно ему вспомнилось о том, что даже самый острый нож теряет свое преимущество — незачем приходить с ним на дуэль, где оружие — меч. Если он не спрятан, конечно.       Галпин, погрязший в лабиринте мысли, вдруг вернулся в реальность.       А потом, вдруг и неожиданно, как удар молнии, она улыбается. Осторожное, продуманное, удивительное блаженство.       Эффект быстро исчезает из ее глаз и вместо этого заменяется пульсирующей бдительностью. Она сосредоточенно смотрит прямо в его глаза, и Галпин думает — нет, непременно это знает, — что Уэнсдей обводит его вокруг пальца и видит насквозь. Как она ошибалась… Уэнсдей подходит ближе, разочарованная отсутствием настоящей крови на них и вокруг, и Тайлер чувствует, как через него проходят вереницы ощущений.       Тай расплавливается в них, пропадая в карусельной перине.       Но Тай — лишь невоодушевленный фантом.       Тайлер же сохраняет внешнее спокойствие.       Если бы кровь была настоящей, ее внимание задержалось бы? С тем голодом, как мертвец жаждет затянуть в логово вурдалака дышащую жизнью жертву.       Потому что он хочет поцеловать её.       Когда объявили последнюю песню за ночь, он не смог оторвать от нее глаз. Его взгляд кинулся к ее рту, а затем назад, и он задавался вопросом, что произойдет, если он подойдет ближе. С его рукой на талии, она тоже подошла бы ближе? Она еще не уклонялась от открытого восхищения в его глазах. Это должно быть что-то. Вот о чем он думал, когда первые струи красного ливня ударил по ним.       Он хочет поцеловать её еще больше, чем тогда.       Тайлер представляет это, как будто его бросили в видение, и не может выйти оттуда. Под кончиками пальцев он чувствует полуреальное прикосновение холодной кожи, неожиданно мягкое, когда он притягиевает ее лицо, держа в своих руках. Тайлер представляет, как она смотрит на него, не моргает, сосредоточена только для того, чтобы попасть в их общую цель. Рот Тая раззивается, когда он мечтает прижать губы к ней, и она целует его в ответ. Так же срочно, так же настойчиво, как он знает, что не сможет помочь даже себе.       Образ в его сознании настолько реален, что на мгновение Тайлер чувствует, как его губы покалывает от призрака потенциального поцелуя.       А потом Уэнсдей смотрит — блять, зрачки в зрачки — на него, выталкивая из мыслей. То было подобно тушению огня бензином. Момент, если он когда-либо был таким, разбивается настолько быстро, что Тайлер даже не успевает урвать памятные кусочки, чтобы впредь смаковать, вспоминая, их истлевшими остатками. Он беспомощно наблюдает, как они испаряются.       Когда он наконец смотрит вверх, Уэнсдей уже, ударяя звонкими каблуками, бежит, и тут же исчезает. Улыбка неясных чувств растекается на лице Тайлера, в то время как душа сорвала маски и вовсю хохотала, как поганейший злодей.