Маленькая девочка

Стены задрожали, а потом вышло солнце, сжигая в белом пламени поля предметов, оставляя только очерченные границы. Стены замка загорелись зелёным через тяжёлый перламутр внешней корки защитного поля, а потом разом погасли и ушли в серый с тяжёлым фиолетовым отливом, пока караван рваных облаков загораживал свет. — Бабушка именовала их коклюшки, — сказал Джо, сидя на узком подоконнике, вертя в руках длинную тонкую деревяшку, похожую на веретено. — Во мне так много слов, так много историй, что они растут из меня виноградными лозами и выписываются на бумаге. Я сам выписываюсь на бумаге, я хочу израссказаться целиком, до последней капли чернильной крови. Если я доживу до старости, я буду царить в соборе из собственных текстов. — Ты доживёшь, — ответила Лая. Должно было стать неловко, но не стало. Они не были знакомы до этого утра, когда их перевели в одну комнату и оставили дожидаться следующего утра. У обоих вышло время усыновления; Джо забирала хорошая семья (как будто были нехорошие семьи), а Лаю не забирала. Значит, по закону средства на неё выделять больше не могли, её вынуждены были усыпить. Это звучало так гуманно. Словно она пролежит где-то миллионы лет, пока её не разбудят нежными объятиями. А не запакуют завтра утром в мешок, пряча её косо остриженные песочные волосы в плотный мятый пластик. Их всегда сажали так на один день, чтобы выходящие из детского дома помнили, какая у них альтернатива усыновлению. Чтобы семьи всегда были для них — хорошими. Потому что умереть они всегда успеют. Все знали процедуру. И Лая тоже знала, и понимала, что у неё изначально шансов не было — на её щеке алело большое родимое пятно, формой напоминающее маятник в напольных часах. И она сама по себе была странной. От неё пахло садовой геранью — резкий отталкивающий запах, который Джо показался завораживающим. Сам Джо был идеальным кандидатом на усыновление: худой, прямой, обрамлённый густыми чёрными волосами и такими же широкими бровями, серьёзный и мягкий, как бархатная подушка. Он был твердеющей глиной и жёстким скелетом — из него хотелось вылепить будущего сына, будущего человека со своей фамилией. Лая же была ненадёжна, как фальшивая струна, натянутая до предела. Она вся была разболтанной, нелепой, откошенной от нормы, отставшей стрелкой часов, иногда убегающей на час вперёд. Она стригла себя сама и не верила людям, держалась от всех на расстоянии — и ходили слухи, что её по очереди насиловал весь преподавательский состав. На руках Лаи расцветали тонкие параллельные шрамы белыми шипами — кто взял бы такую. — Когда я была мелкой горошинкой, — сказала Лая и почесала расцарапанный нос, как собака, — я боялась, что меня оставят одну. Бегала за мамкой, за тёткой, хватала их за платье, получала люлей за это. Казалось, если я буду одна, то всё, перестану существовать. Как будто ты есть только когда на тебя смотрят. А потом оказалось, что можно быть одной, а на тебя всё равно все смотрят. Осуждают. Но ты при этом есть. И к этому почти можно привыкнуть. А смешная штука привычка. Завтра меня умертвят, а я думаю только о том, что я при этом буду одна. Не что меня и правда совсем не станет. А что я буду одна там, когда меня не станет. Дурья голова пустая. Как будто не все одни преставляются, — она внимательно посмотрела на Джо. — Вот ты меня запомнишь, ты теперь всё, проклят на это. Не пиши обо мне, когда не захочешь. Но ты меня запомнишь — значит, я всегда немного буду быть. Тогда энто не жутко. Да и, на самом деле, ко всему привыкши можно стать. Даже к тому, что тебя нет. — А кто тогда привыкает, если тебя нет? — Не знай, — ответила Лая и засмеялась. — Видишь: не привыкла, что меня не будемо. У неё были родные какие-то для Джо заусенцы на указательных пальцах, их хотелось держать в своих ладонях и согревать, наверняка пальцы всегда были холодными. Когда солнце встало в зенит, принесли обед, их последний обед в детском доме. Но по-разному — последний. Лая съела свою порцию, а потом жадно посмотрела на котлету Джо: он отдал ей котлету и зачарованно смотрел, как она облизывает пальцы после каждой горошинки мягкого мятого консервированного горошка, а потом вылизывает тарелку. Казалось, сейчас сядет и будет вылизываться, как большая кошка, проводить лапой за торчащими ушами. Они долго молчали после обеда. Потом Лая сказала «Обними меня» — и он обнял. Как будто им обоим стало легче взаимодействовать через объятия вместо слов: они сидели на полу, прислонившись к нагретой солнцем двери, а в щель под дверью сквозило, и это тоже было хорошо — ощущать, что свежий воздух проходит через них и вылетает туда, наружу, где всё совсем иначе, чем у них. Что есть что-то иное, чем у них. Самое ценное, думал Джо — это жизнь. Нет ничего ценнее жизни, и всё же мне хочется проклинать на смерть тех, кто забирает жизни у выброшенных за край федерального бюджета. — Когда я была мелкой горошинкой, — сказала Лая протяжно и сонно, и Джо вздрогнул, — ма однажды сказала, что я её маленькая девочка. Маленькая девочка, прикинь, — она хрипло засмеялась. — Но один раз сказала. Думала, я сплю, потом ещё до кровати отнесла. Это через два месяца она поехала и пыталась мне руку отпилить. Но до этого-то я один разок была её маленькой девочкой. На самом деле, прикинь. Дела. — Дела, — согласился Джо. Самое ценное — это жизнь. А самое тяжёлое, когда ничего не можешь сделать — не отворачиваться. Просто не отворачиваться. Она ещё несколько раз повторила «Дела» с чьей-то взрослой интонацией, а потом заснула рядом с ним, а потом рыдала несколько раз, не просыпаясь — отчаянно и страшно. Она, может, и прожила так всю свою жизнь. Не просыпаясь. Свет был мягким, а сад с дорожкой к воротам из детского дома — чарующим. Обилие запахов, цветов, красок и деталей завораживало, казалось, что сейчас с ним случается нечто абсолютно чудесное. Родители оказались и правда хорошими людьми — крепкими, прочными в мягком чувстве юмора и заботе друг о друге. У отца были такие же тёмные густые волосы и толстые брови, а у матери — добрые руки. У ворот стояла их пузатая запылённая машина, и у Джо захватило дух: пыль из другого места, другое место — сколько новых историй, сколько новых слов! Сколько спрессованного ожидания будущего, которого у него не было никогда. Он остановился. — Я забыл одну сумку, — сказал он просто. — Вы подождёте меня? Они тепло согласились. И сказали, что ждали его всю жизнь. И это ощущалось — в их словах, в их мягких морщинках, в их теплоте. Они охраняли выходы, но не охраняли входы. Он спокойно прошёл по коридору, толкнул дверь и вошёл, вдыхая газ, чтобы пути назад не было. Она вскинула на него лицо со своим красным пятном-маятником, и Джо сел рядом и прижал её к себе. — Ты не одна, — сказал он. — Ты не одна, моя маленькая девочка.