Забота - это не слабость

      Клац-клац       Опять этот звук!       Энид накрывает голову подушкой, пытаясь вновь погрузиться в сон. В Неверморе по ночам запрещалось шуметь, но её соседка… её соседке плевать.       Клац-клац       Энид ворочается, наверное, в сотый раз за последний час, но всё без толку. Сон ушёл, а на смену ему пришло состояние зомби. Вчерашняя ночь была ещё хуже из-за Полнолуния, к которым она ещё не успела привыкнуть. Её тело болит от трансформации и специфических игр, которые свойственны таким же как она сама. Она способна контролировать свои силы, но не так, как остальные оборотни в Неверморе, поэтому вчера немного переборщила с игрой в догонялки вместе со стаей. Но оно того стоило. Их совместный вой в конце ночи был потрясающим и пришёлся ей по душе, даже не смотря на то, что она была полностью в грязи, и кажется, ей придется попрощаться с розовым полушубком.       Но это всё ерунда, ведь теперь она полноценный член стаи. Наконец-то её мама перестанет цепляться к ней из-за обращения, что никак не происходило. Больше не будет никаких попыток отправить её на каникулы в специальный лагерь, где пробуждают внутреннего волка. Теперь это всё уже не нужно.       Кстати, о волке…       Клац-клац       Синклер рычит, вновь слыша звук печатной машинки Уэнсдей. Час на написание романа, который её соседка отводит в день, уже давно прошёл, но почему-то другая девушка всё ещё печатает. Так сильно увлеклась, что не уследила за временем? Вряд ли. Уэнсдей следит за собственным расписанием, и обычно это время игры на виолончели. Тогда, может быть, поймала вдохновение? Возможно, но под сомнением. В школе после каникул тихо, никаких монстров в лесу… Из шумного только появление нового директора, имя которого никто не знает. Этот тип даже не появился, хотя прошло уже две недели с начала нового семестра. По школе только ходит слух, что их новый директор невидимка, но это больше походит на выдумку, чем на правду. Для сюжета романа Аддамс явно нужен драйв, с которым сейчас туго.       Клац…       Неужели ей соседка расслышала её рык? Быть не может. Уэнсдей слишком поглощена. Тогда почему она остановилась? — Я знаю, — слышится шепот с другой стороны комнаты, и это явно адресовано не соседке. Энид предполагает, что это предназначалось для Вещи. Несносная рука тоже не спит, а предано ждёт, когда хозяйка закончит то, над чем она работает. Тук-тук       Звук меняется, но не становится менее раздражающим. Теперь кто-то тихонечко стучит по поверхности стола пальцами. Вещь. Чёртов болтун! — Я обещала Юджину, что рекламный слоган будет готов к утру, — вновь раздаётся девичьей шепот. За ним следует стук, и снова шепот: — я не забыла, я просто…       Энид царапает спинку кровати когтями. Когда она их выпустила? Тогда же когда рычала или позже? Возможно. Опять же, Синклер ещё плохо себя контролирует. Ярость внутри постоянная и от неё не избавится так просто, тем более, с наличием постоянного раздражителя и недосыпа. — Почему ты не сказал мне раньше? — слышится возмущённый голос Уэнсдей, и молодой оборотень даже поворачивается на него, чтобы удостовериться, что это именно оно. Уэнсдей Аддамс не возмущается! Она вообще не показывает эмоций, и даже её голос всегда звучит однотонно.       Вот и сейчас Энид не может увидеть нечто иное, ведь другая сторона комнаты погружена во тьму, разбавляемую только светом от свечи на столе соседки. Темно, хоть глаз выколи. Её супер зрение и слух работают только в обличие «волка», поэтому она может разглядеть лишь тень за столом. Уэнсдей. Её верного друга не видно, но она знает, что он где-то там.       Ответом на вопрос снова служит стук пальцев, и Синклер поворачивается лицом к стене со стоном, непроизвольно вырвавшимся из неё, и закрывает глаза. Чёртово Полнолуние! Чёртова печатная машинка! Она ожидает вновь услышать едкое «клац-клац», но этого не происходит. Вместо этого она слышит, как отодвигается стул, а после шаги. Неужели Вещь уговорил Уэнсдей закончить работу? Тогда к чему был их диалог и возмущение последней? В принципе она могла что-то упустить или неправильно истолковать, но… Нет. Всё было именно так.       Шаги не прекращались какое-то время, как и перешёптывание, но уже совсем тихое, а после послышался хлопок двери. Но Энид отмечает, что прозвучал он не так громко, как обычно. Уэнсдей, наверное, придержала дверь за собой. Вот только куда она направилась? Неужели решила сыграть на виолончели на крыше школы, а никак обычно на их террасе? Молодому оборотню следует воспользоваться собственным советом — взять наушники с шумоподавлением. Но, как оказалось, сегодня в этом нет нужды.       Дверь скоро вновь открывается, и Уэнсдей заходит в комнату, а за ней верно семенит Вещь. Верность этой руки поражает Синклер до сих пор. В отличие от прошлых поздних возвращений, когда Аддамс приходила в комнату после отбоя, она не идёт к кровати, а замирает на том месте, где была ранее разграничительная лента. — Иду я, иду, — недовольно бурчит пришедшая девушка ни с того ни сего. Как расскажет она завтра утром, Вещь дернул её за штанину пижамных штанов, чтобы поторопить.       Снова звук шагов, а потом Энид чувствует, что кто-то остановился над ней. Чувствует суровый взгляд на себе, и ей даже не надо открывать глаза, чтобы узнать, кому он принадлежит. Уэнсдей. Суровый взгляд этой девушки трудно перепутать с чьим-то ещё. Только она способна смотреть не моргая. Синклер чувствует, как сдвигается плюшевое одеяло с её тела и открывает глаза. Аддамс зачем-то раскрывает её тёплый кокон уюта, который она старательно создавала после сигнала об отбое, и взвизгивает, когда холодные пальцы касаются непокрытого одеждой участка кожи. Кофта немного задралась во время её многочисленных метаний по постели. Девушка отталкивает чужую руку и приподнимается на кровати, чтобы дотянуться и включить свет. — Что ты делаешь? — спрашивает она. Благодаря свету от прикроватной лампы она видит склонившуюся над ней Уэнсдей. Лицо той, как обычно, не выражало никаких эмоций. Одета она в жгуче чёрную домашнюю одежду такого цвета, как и весь остальной гардероб. У неё в руках небольшая бутылка с прозрачной жидкостью, а Вещь держит марлевые салфетки. Странный набор. — Почему ты не сказала мне? — игнорируя вопрос, спрашивает Аддамс. Её чёрные глаза на бледном лице прожигают сонную Энид насквозь, заставляя ту неудобно ёрзать. — Не сказала о чём? — не понимает девушка. — О том, что у тебя кровоточащая рана на боку, — безэмоционально говорит Уэнсдей, глядя на собеседницу, но потом переводит его на другого спутника, — Вещь. — Она кивком головы указывают на свою часть комнаты, явно чего-то ожидая от руки, но тот стучит указательным пальцем по простыне Энид, чем вызывает недовольство у хозяйки. — Иди. Я справлюсь.       После ещё нескольких недовольных стуков Вещь всё-таки отступает. — Откуда она? — вновь спрашивает девушка-гот, чем заставляет Синклер оторваться от наблюдения за рукой и сосредоточиться на разговоре. У неё на левом боку три глубоких полосы от когтей. Слишком заигралась под конец полнолуния вчера и получила от одного из членов стаи, а рана не успела зажить. Регенерация ещё подводит, как, в принципе, и все способности оборотня. И теперь нежно-розовая простынь, верхняя часть пижамы и плюшевое одеяло заляпаны красной жидкостью. Придётся устроить внеплановый день стирки. — Почему ты спрашиваешь? — Кажется, отвечать вопросом на вопрос становится фишкой сегодняшнего вечера. — Пусть кровь меня и привлекает, но я не хочу, чтобы ты истекла ею прямо тут, или пошло заражение. Это нужно обработать. — Аддамс трясет принесённой бутылочкой с обеззараживающей жидкостью всё также глядя в глаза Энид. Чем заставляет ту тяжело сглотнуть. Лекарей она боится ещё больше, чем соседку, которая выглядит как маньячка. — Ты ради этого прекратила писать? — удивленно взвизгивает девушка-оборотень. Может ей удастся заговорить Уэнсдей, а рана как-нибудь сама затянется? Но Синклер, вероятно, забывает, с кем имеет дело.       Аддамс не отвечает и впервые за их короткий разговор опускает глаза. Это что-то новенькое… Прямо как то объятье после победы над Хайдом. — Надо же, — восхищённо протягивает Энид, улыбаясь, — с каких пор ты заботишься обо мне? — Я ни о ком не забочусь, — отрицает гот. Вновь слышится стук. Вещь явно не соглашается с ответом своей хозяйки. Ему, как никому другому, известно, что Уэнсдей Аддамс сделана не из стали и у неё ещё есть чувства. Правда, они зарыты где-то глубоко. — Покажи мне рану, — требовательно говорит она. И не дожидаясь ответного действия, хватает за край кофты, чтобы потянуть ту наверх. — Лжёшь. — Энид хлопает подругу по руке, но это совсем не помогает. Холодные пальцы слишком ловкие, и она попросту не успевает. — А как же Вещь? Ты могла бросить его умирать, но вместо этого ты до последнего верила, что его можно оживить. Ты заботишься о нём, обо мне… — Я всё ещё могу тебя придушить, — напоминает Аддамс. Темные глаза сверкают дьявольским огоньком в надежде напугать, но не выходит. Это подействует на любого другого человека, но только не на Энид Синклер. — Не смо… — Последний слог девушка произносит в голове, потому что слишком трудно говорить с рукой, что сжимает шею словно тиски.       Вещь рассказывал ей, что Уэнсдей пытала брата водой, в качестве игры, но она не думала, что подобное случится и с ней. В том, что это извращённая игра, девушка не сомневается. Аддамс не причинит ей вреда. Такое было возможно только в самом начале их взаимоотношений, когда они притирались друг к другу. И то под большим сомнением. — Забота о ком-то не делает тебя слабой, — хрипит Энид. Её голос больше не мелодичен и не разлетается по комнате, как перезвон колокольчиков. Она вообще сомневается, что её услышали, потому что хватка крепкая, а давление прилично ощутимое.       Недостаточное, чтобы её убить, но для того, чтобы припугнуть, самое то. Будь на месте Аддамс кто-то иной, то Синклер бы дала отпор: выпустила когти и впилась бы в руку, но здесь ей самой интересно, что будет дальше. Насколько далеко девушка-гот зайдёт.       Но дальше ничего не будет. Буквально.       Рука убирается также быстро, как и появилась ранее, пропадает и давление, не позволяющее вдохнуть такой необходимый кислород. Даже сама фигура в чёрной одежде удаляется на свою половину комнаты. Молча, словно тень, забирая и принесённые средства для обработки раны. Вот и всё, будто никого и не было.       Энид поворачивается, чтобы посмотреть, что же будет дальше, и что предпримет Уэнсдей. Неужели просто уйдёт? И правда. Другая девушка не оборачивает, просто целенаправленно движется к своей кровати, по пути что-то оставляя на рабочем столе. Поднимает чёрное покрывало, а после с головой им укрывается, когда устраивается. Вещь тут как тут, спускается с изголовья кровати, где сидел ранее. Он стучит пальцами по кокону из покрывал, явно что-то говоря, но ответной реакции не следует. Дёргает край покрывала, но вновь ничего. Аддамс явно не собирается с ним разговаривать. А с ней? Будет ли она говорить с ней, или тоже проигнорирует? Это можно выяснить, только попытавшись как-то изменить ситуацию.       Оказывается, что встать довольно проблематично. Во-первых, на её кровати слишком много плюшевых пледиков, в которых она буквально запуталась. Во-вторых, теперь она сама почувствовала саднящую боль и влажность на левом боку. Вчера члены стаи позаботились о ней и наложили швы, которые она, вероятно, содрала метанием по постели. Синклер знает, что за ней наблюдают, прислушиваются, даже если всего этого не видно при тусклом освещении комнаты. Вещь оглядывается, словно ищет пути отступления, хотя сам не из пугливых. Его хозяева всё-таки Аддамсы. — Уэнсдей, — шепчет Энид, вступая на половину комнаты соседки. Пусть разделительной ленты больше и нет, но она так и не привыкла находиться на той стороне. Ответа не следует, как и угрозы, чтобы она ушла на свою половину.       Оборотень без понятия как теперь завести диалог с явно обиженной девушкой, которая почти что впервые решила о ком-то позаботиться. И та явно не хочет упрощать задачу. Энид не остаётся ничего, кроме как постараться уместиться на краю кровати, подмечая, что они поменялись местами. — Я истеку кровью на твою постель, — пытаясь привлечь внимание, вновь пытается девушка. Может хотя бы перспектива внепланового дня стирки и возможность сэкономить четвертак вынудит ту отреагировать. И срабатывает же! Кокон из одеял раскрывается, и её вновь одаривают осуждающим взглядом. — Что? — спрашивает она, ухмыляясь, довольная результатом. — Тебе обязательно надо быть такой занозой? Не могла ранее просто принять помощь? — бурчит Аддамс. Энид может поклясться, что та надула губы, чего ранее не было. Когда на утро она скажет об этом Уэнсдей, та будет всё отрицать. — А ты не можешь признать, что тебе есть дело до меня? — Это что-то значит или что-то изменит? — Это значит, что твоё сердце не такое уж холодное и в нём есть место для других. — Аддамс качает головой. — Это проявление слабости, Энид, — говорит она, пытаясь убедить и донести свою точку зрения. Уэнсдей вылезает из кровати, чтобы вновь взяться за принесённые ею медицинские вещи. Ей даже удалось найти шовный материал и иголки. Кажется, что кто-то наведался без спроса в медицинский кабинет и основательно его обворовал. — Помнишь те сообщения в конце той четверти, про которые я тебя рассказывала? — Помню. Мы так и не выяснили, кто их отправлял. — Да, и если этот человек или существо ещё наблюдает за мной, то все кто находятся рядом со мной тоже в опасности.       И тут до Энид доходит. О ней действительно заботятся и беспокоятся! Сама Уэнсдей Аддамс, которая при первой встречи грозилась задушить её подушкой. Та, которая привела её и Тайлера в дом Гейтсов, и где последний инициировал нападение Хайда. И Синклер уже хочет открыть рот, чтобы вновь заявить о заботе, но увидев нахмуренные брови и прищуренный взгляд своей соседки, тактично молчит. Забота — это термин не для них. — Так ты поможешь мне? — Помощь ведь не запрещена в семействе Аддамс? — Или мне попросить Вещь?       Уловка с упоминанием помощника срабатывает, и Уэнсдей приступает к тому, с чего всё началось. //       Позже, когда процесс обработки раны прошёл, и девушка-гот приступила к повторному наложению швов, Энид вновь услужливо молчит. Молчит, потому что её соседка дует на повреждённую кожу, когда делает очередной стежок, а Энид в этот момент смешно пищит, как скажет на утро Аддамс. Обезболивающей мази, позаимственной из школьного медпункта, недостаточно, чтобы она ничего не чувствовала. Но она боится лишний раз даже шевельнуться, чтобы не спугнуть соседку и не испортить прогресс в их взаимоотношениях. Раненный оборотень просто смотрит и улавливает изменение эмоций на лице подруги.       Уэнсдей чересчур сосредоточена, нежна и молчалива, чего нельзя сказать о Вещи, подмечает Энид. Верный помощник не может усидеть на спинке кровати и всё время хочет принять участие в процессе зашивания, но его недовольство игнорируется. Мрачные тёмные глаза соседки по комнате направлены только на рану перед ней, губы плотно сжаты в тонкую линию, и нахмурен лоб. Даже за процессом написания своего произведения она более расслаблена.       Стежок за стежком с идеально выверенным между ними расстоянием, Аддамс латает открытую рану, не замечая улыбки своей соседки. Даже несмотря на болезненные ощущения, она не может ничего с собой поделать.       Уэнсдей Аддамс о ней заботится! Уэнсдей Аддамс — девушка с каменным сердцем, замороженным во льдах, ещё недавно нетерпящая объятий, теперь открывается ей совершенно с другой стороны. А именно той частичкой души, которая отвечает за эмоции. — Что? — звучит неожиданно вопрос, который заставляет Синклер перестать витать в облаках, но не глупо улыбаться в ответ на него. На что следует еле слышный шипящий звук: — Молчи…       И она бы смолчала, если бы не была собой. В этом-то между ними и разница: если Энид открыта для всего мира, способная признавать собственные ошибки и чувства, то Уэнсдей для всех закрытая книга, но не для своей соседки. Вот поэтому оборотень не может промолчать, не может не коснуться кончиками пальцев холодных рук, что накладывают повязку на её бок. И она также не может не заметить, что девушка напротив не вздрагивает от этого прикосновения. — Забота — это не слабость, Уэнсдей Аддамс.