Обёртка

      Рагата держала в руках фантик.       Само по себе это событие не было из ряда вон выходящим, если бы не особенности мира, в котором конфет в таких шуршащих цветастых обёртках не существовало вовсе.       Найти этот прямоугольный кусочек фольги с узором в виде жонглирующих человечков казалось поистине чудом. Мятый материал приятно хрустел меж тряпичных пальцев, ощущаясь лёгким и невесомым — за неимением конкретных тактильных ощущений, которые в основном были только на руку обитателям цифрового цирка, страдающим от колюще-режущих, острых, огненных или ледяных, удушающих, смертельно опасных и наизнанку-мозг-выворачивающих трюков… В общем, за отсутствием ощущения боли таилось значительное притупление и многих других ощущений, поэтому судить о каком-либо предмете достоверно куколке приходилось зачастую лишь посредством визуального осмотра да измерением его примерного веса. По этим параметрам фантик был очень необычный: непривычно лёгкий, непривычно тонкий, непривычно хрусткий.       С одной стороны он был очень ярким, похожим по оттенку на её собственные волосы, только гораздо насыщеннее и контрастней. По периметру алого прямоугольника тянулись забавные изображения человечков с клоунскими носами: они жонглировали, смеялись, стояли на голове, танцевали, плясали в своём счастливом 2D-мирке — словом, навеки были запечатаны в позах, что для них придумал создатель этого дизайна. Весёлая, казалось бы, обложка из чудесной истории, но, перевернув фантик, Рагата наткнулась на унылое покрытие серебристой фольги. Здесь фантик сильно бликовал и был затёрт настолько, что в изгибах серебряных линий читалось плывущее отражение самой девушки, словно в тех комнатах с якобы смешными кривыми зеркалами, которые то ли уродовали реальность, то ли показывали её настоящий облик — кто разберёт…       Отражение Рагаты очень сильно исказилось в неровной блестящей поверхности, но девушке было равнодушно то, как она выглядит сейчас. В конце концов, фантик не виноват, что его так измотала жизнь, и потому отражал он мир через призму своего грустного опыта, являя окружению свою радостную красную поверхность и пряча уязвимое, измятое, серебристое нутро.       Глупо сравнивать себя с фантиком, но именно это Рагата и делала, разглядывая себя в отражении на внутренней стороне обёртки.              Круглое лицо, нос-треугольник, один крупный глаз (место второго занимала пришитая туда пуговица), торчащие в разные стороны нити пряжи, имитирующие волосы, повязанные сверху бантом, чтобы хоть как-то привести этот «взрыв на макаронной фабрике» в порядок; аккуратный круглый воротничок на лавандового оттенка платье с кучей заплат, рукава-фонарики и скромный, занятый пуговицами и катушками ниток задний фон. В комнате Рагаты всё было такое же кукольное, как она сама, и предметы вокруг только сильнее напоминали, что она всего лишь марионетка, которую кто-то когда-то поместил в этот мир, заставив бороться за сохранность собственного разума и периодически ловить экзистенциальный кризис из-за вот таких мелких, незначительных для других вещей.       Там, где другие видели просто обёртку от конфеты, Рагата видела себя. Не потому что волосы у неё такого же цвета, не потому что пляшущие человечки на фантике напоминали их с Помни, Джексом, Гэнгл, Зубл, Королём и недавно рассеявшимся — считай что почившим навеки — Кауфмо. Просто этот фантик так же, как и она, снаружи выглядел мило и дружелюбно, а другая его сторона, скрытая от чужих глаз, так и оставалась унылой, отражая её настоящее «Я». То самое «Я», которое никто-никто не видел и не слышал; которое было печальным, но истинным.       О ранимой стороне девушки можно было догадаться лишь косвенно, потому что притворяться она умела слишком убедительно. Иногда даже и сама не понимала, притворяется ли по привычке или это действительно то, что она чувствует? Например, сложно сказать, лицедействовала ли она, когда сочувствовала попавшей сюда и абсолютно потерянной Помни. Вероятно, это было не обычное сострадание, а явившая себя эмпатия из-за того, что ещё одна жертва попала в место, откуда выхода не найти. Сама Рагата прекрасно помнила чувство, с которым нельзя смириться, пока оно гложет изнутри…       выходанетвыходанетвыходанетвыходанетвыходанетвыходанетвыходанет       …Что такое выход?       Ах, наивная Помни, которая до сих пор считает, что выход есть, но это точно не отчаяние, и продолжает искать везде, где может… Чувства зависти и сочувствия к ней одновременно клокотали внутри: Рагата завидовала чужой надежде и энтузиазму, но с другой стороны прекрасно понимала, что чем дольше человек борется с очевидным, тем сложнее ему будет сдаться. Помни погаснет, если сдастся. Рагата уже сдалась, и потому остатки её психики пусть и шатаются на волоске от пропасти, но хотя бы ещё могут сосуществовать вместе, не принося много проблем. Именно на этих остатках и едет весь образ понимающей, доброй и заботливой девушки, которую все любят и ненавидят за её мягкотелость. А может, за лицемерие и попытки выдать желаемое за действительное?       Поток мыслей, поглотивший девушку с головой, оказался прерван. В зазеркальном мирке на изнанке фантика что-то промелькнуло едва заметным фиолетовым бликом, заставив Рагату напрячься чуть раньше, чем над ухом раздалось игриво-ухмыляющееся:       — Выглядишь такой притихшей, куколка, что же случилось?       Шерстяные волосы Рагаты, вставшие дыбом от проскочивших по телу холодных мурашек, подхватила ладонь в перчатке, парадоксально заботливо расчёсывая пряди пальцами. Девушка с облегчением выдохнула, узнав чужое прикосновение и сквозь пелену мимолётного испуга идентифицировав владельца голоса. Ну конечно, следовало догадаться, что этот чёртов шутник, который хранит ключи от чужих комнат, обязательно зайдёт к ней в самый неподходящий момент.       — Джекс, будь так добр, уходи, я не хочу разговаривать.       — Что же тут у тебя, милая Рагата? — будто нарочно выбирая словечки и интонации послаще, поинтересовался фиолетовый кролик, приземлившись на стул в форме катушки ниток рядом с куклой и продолжая навязчиво тянуть её кораллово-красные прядки с абсолютным игнорированием чужой просьбы. Ладони Джекса мягко схватили слабо зажатый в тряпичных пальцах прямоугольник фольги и выудили его из чужих рук, поднося к жёлтым глазам с продольно вытянутыми зрачками. Кролик усмехнулся. — Неужели сладости ешь втайне от нас, и ни с кем не делишься? Как грубо с твоей стороны, ты же такая хорошая девочка…       — Джекс, пожалуйста, прекрати! — девушка почувствовала, как начинает дрожать её нижняя губа то ли из-за накрывших её невовремя мыслей о безнадёжности здешней жизни, то ли из-за издевательского напоминания кролика о том, что она и правда играет роль «хорошей девочки», находясь в коллективе. Сейчас сил притворяться не было, она надеялась просто отключиться от осточертевшей цифровой реальности и закрыться в личном пространстве хотя бы на пять минут. Однако присутствие даже одного существа рядом усложняло эту задачу, особенно если это существо закономерно являлось агрессором и раздражало её сейчас как никогда сильно.       — Ай-яй-яй, как же так, куколка? Неужели сейчас заплачешь и будешь в очередной раз играть роль невинной и несчастной жертвы? — Ехидное выражение не сходило с чужого лица, и хотя девушка даже не смотрела в сторону незваного гостя, это ехидство пропитало насквозь сладкие и едкие, будто мёд с уксусной кислотой, слова. — Или, может, даже начнёшь ругаться? Ах, то-о-очно, я совсем забыл, что хорошие девочки никогда не сквернословят! Какое огорчение.       Очень сильно захотелось послать его, но привыкшая глотать обиду и заминать ссоры кукла вновь приняла героическое решение терпеть. Джекс, пожалуй, больше всех любил и ненавидел эту черту характера Рагаты, потому и целью для его выпадов она стала самой что ни на есть идеальной: слова поперёк не скажет, уязвимая, токсично-позитивная, заботливая и добрая. Ну прям комбо, идеально подходящее для троллинга. И хотя пакостей от этого парня она ожидала более, чем от остальных, Рагате было невдомёк, зачем ему заходить настолько далеко и воровать ключи от её комнаты, чтобы вот так в открытую заглянуть и начать свои неуместные разговоры в момент отсутствия у девушки всякого желания поддерживать диалог.       — Если ты пришёл проверить, не умерла ли я, испугавшись подкинутой тобой многоножки, то не надейся! — Рагата нашла в себе силы выдавить первое, что пришло на ум при мысли «что этому бесячему долговязому кролику вообще понадобилось в моей комнате?» — Убедился, что я в порядке? В таком случае, больше тебе здесь делать нечего.       — Так ты не нашла мой сюрприз? — напускное расстройство кролика было заметно за километр. Закатив единственный глаз и нахмурившись, Рагата отрицательно покачала головой, лениво отпихивая от себя одной рукой надоедливого раздражителя:       — Хочешь услышать историю о том, как я на трясущихся ногах в полном ужасе заглядывала под подушки и искала подкинутый тобой «сюрприз»? Ну вот тебе история: я искала эту многоножку почти весь день, абсолютно не чувствуя себя в безопасности в собственной комнате. Тебе, наверное, это кажется забавным, но мне совсем не смешны подобные розыгрыши, так что уходи!       — Странно, что ты не нашла многоножку… — невинно приподняв брови, парень переместил руку с чужого затылка чуть ниже, приобняв девичью шею. Кукла напряглась, чувствуя себя неуютно не то от месторасположения его ладони, не то от какой-то слишком уж подозрительной наигранности, с которой эти слова были произнесены.       Повисшая в воздухе почти неуловимая пауза заполнилась напряжённым ожиданием.       — Возможно, причина в том, что ты искала её на виду, а она может спрятаться где-нибудь в самом неочевидном, но доступном месте. Ну например… — жёлтые глаза кролика сощурились, заставив Рагату похолодеть изнутри от озарившей её догадки. — …где-то в твоих волосах.       — А-А-А-А-А!!!       Рагата вскочила с места под хитрым удовлетворённым взглядом шутника, который с особым удовольствием наблюдал, как бедняжка хватается за свои пряди и пытается стряхнуть с головы незримое нечто.       — Ой, гляди-ка, она ползёт по тебе, я её вижу! — подбадривал он, пока кукла, подпрыгивая на месте, встряхивала головой. Бант из её волос съехал набок от таких активных телодвижений, но многоножка, о которой твердил кролик, всё никак не нащупывалась и падать на пол не собиралась. — Лови её скорее, ещё немного, и она заползёт под воротник!       — Нет-нет-нет, Боже, нет! — Рагата дрожащими руками хлопала себя по шее, ощущая под пальцами лишь специфическую текстуру собственной ткани. Насекомое, вводившее её в панический ужас, не находилось, Джекс утробно посмеивался, волосы растрепались пуще прежнего… Пока кукла не остановилась, поняв подвох.       Ну конечно, никакой многоножки нет. Её опять разыграли, а она повелась.       Какой позор.       Рагата остановилась посреди комнаты, опустив голову почти на уровень плеч, если не ниже, и закрыла лицо руками. Непонятно, отчего ей вдруг стало не по себе: она знала, что со стороны парня такой поступок был жестоким и неэтичным, но стыд за то, что она боится обычное насекомое, и за последствия своего страха на глазах у главного пранкера Цифрового цирка создавал впечатление душевной наготы. Почему-то она опять вспомнила про фантик из-под конфеты и подумала, что, наверное, чувствует себя примерно так же: сердцевину вынули и съели, а то, что осталось — бросили на пол, и ветер принёс эти невесомые останки к кукольной комнате, хотя бы там надеясь найти приют.       Боязливо оглянувшись на виновника её испуга, Рагата обнаружила, что Джекс ловко вертит красный фантик между пальцев и наблюдает за ней с непривычной улыбкой. Непривычной из-за того, что она была не коварной или надменной, не ехидной или ядовитой, не превосходствующей или злобной — скорее лёгкой и ненатянутой. И, что странно, он не добавлял свои обыденные иронично-колючие замечания по поводу слишком уж бурной реакции девушки на его маленький обман. Он не делал ничего, что мог бы сделать обычно — в том числе и с чувством выполненного долга выйти из комнаты после удачного розыгрыша не пытался. Это было так странно, что Рагата неуверенно расправила плечи, вполоборота становясь перед Джексом.       — Знаешь, некоторые очень любят коллекционировать фантики, — внезапно заговорил кролик.       Кукла молча ожидала продолжения, неловко потирая собственное предплечье. Бант с её головы мило сполз наискось, почти щекоча круглые щёки, но она не спешила его поправлять. Джекс продолжил:       — Обёртки от конфет частенько летят в мусорное ведро, где им и место. Но некоторые добираются до нас вот в таком мятом виде, — бумажный фантик тоскливо хрустнул под чужой хваткой, — Но ведь не всех интересует обёртка. Самое интересное всегда внутри. Под ворохом фольги и бумаги. Согласна, куколка?       — Я не понимаю, зачем ты пришёл сюда и рассказываешь мне что-то о фантиках! — нахмурилась Рагата, испытывая чувство досады. — Твои шутки ни к чему хорошему не приведут, и если ты сейчас же не покинешь помещение, то…       — То что? — перебил кролик, сощурив глаза из-за очередной, уже более знакомой и привычной ухмылки. — Расплачешься прямо при мне? Обвиняешь меня из-за фантика, а сама сидела над этой несчастной бумажкой и думала о своём, едва не плача, пока я не пришёл. О, и кстати, дорогуша! Игнорировать вопросы — плохая манера.       — Разыгрывать меня — тоже плохая манера.       — Но я играю роль плохого парня, в отличие от тебя! — заметил Джекс, задорно оттянув ремешок своего розового комбинезона и отпустив его с громким хлопком. — Так вот, о чём я. Мы просто играем роли. И это меня немало раздражает. Я же вижу, что твоя роль тебе осточертела.       — Жаль, что твоя роль не осточертела тебе! — Рагата начинала откровенно вскипать из-за того, что вытолкать Джекса из собственной комнаты не получилось бы из-за его преимущества в росте и вертлявости. Терпеть его монологи было выше её сил.       — Боже мой, куколка, это что, гнев? На меня злишься? — кролик состроил круглые глазки и склонил голову к плечу так, что одно из его ушей согнулось пополам и повисло под воздействием силы тяжести. — А может, ты злишься на себя, из-за того, что не можешь спокойно выразить даже простейшие эмоции? Хорошие девочки ведь никогда не полезут в драку и будут терпеть все-все унижения от таких плохих парней, как я!       — Замолчи!!! — вскрикнула Рагата, испытав острую необходимость избавиться от скопившегося в ней пара.       Руки сами потянулись к отнятому фантику в попытке забрать его, будто это была некая драгоценность или священная реликвия, а не обыкновенная бумажка. Как бы быстра и проворна ни была лёгкая тряпичная куколка, кролик всегда опережал её, а потому с лёгкостью позволил потерявшей равновесие Рагате свалиться на пол, споткнувшись о катушки-стулья. В падении девушка успела в отместку схватить парня за руку, утянув следом за собой, и когда оба с грохотом оказались на полу, марионетка крепко зажмурилась, почувствовав, как к её губам прикоснулось нечто лёгкое и шуршащее. Боязливо приоткрыв единственный глаз, Рагата увидела, что кролик, удерживаясь на локтях над ней, крепко прижал фантик к чужому рту, будто заклеив его. Кукла возмутилась и предприняла вялые попытки протестовать такому стиснутому положению, желая поскорее вывернуться из-под чужого тела, но вдруг Джекс склонился и прижался к фантику губами с противоположной стороны. Хруст обёртки разлетелся по всей комнате. Рагата широко распахнутым глазом смотрела в никуда, чувствуя мягкое давление чужих губ сквозь фольгу и ощущение нехватки кислорода при абсолютной ненадобности дышать.       Этот странный поцелуй длился недолго, менее десятка секунд, но их было достаточно, чтобы эти моменты прочно врезались в память противоречивым воспоминанием. Джекс отстранился, утянув за собой фантик, и Рагата поняла, что всё это время к ней прижималась изнаночная, серебристо-бесцветная сторона обёртки. Её растерянное и мятое отражение удивлённо таращилось на куклу из глубин зазеркального мира, а Джекс опять улыбался так, как не улыбался никому, кроме неё.       — Хочу, чтобы ты поняла, куколка: я люблю вот эту Рагату, — он кивнул на серебристую обёртку, а затем перевернул фантик яркой внешней стороной к девушке, завершив, — а не вот эту.       Пляшущие клоуны полетели на пол; Рагата не обратила на них внимания. Она словно оцепенела, не в силах подняться на ноги или шевельнуться, пока кролик поднимался в полный рост и лениво потягивался. Уже у самых дверей Джекс кинул через плечо, обращаясь к девушке, но не глядя на неё:       — Ах, да. Поздравляю, ты всё-таки нашла обещанный сюрприз. Правда, он совсем не одушевлённый и абсолютно не многоножка, чему, держу пари, ты очень рада.       Он вышел и даже не попрощался: что-то подсказало кукле, что отсутствие слов оправдано тем, что он сам впервые снял с себя точно такую же лицемерную маску, как у неё. Он был не из тех, кто может сказать что-то хорошее в лицо, и вряд ли неловкость со смущением после непрямого поцелуя обошла его стороной. Слова, что были произнесены Джексом последними, закружились в тряпичной голове, и продолжали свою карусель даже тогда, когда догадавшаяся обо всём кукла подняла обещанный кроликом «сюрприз» с пола, куда он несколько секунд назад приземлился. И как она сразу не догадалась, что такой редкий предмет просто физически не мог бы «случайно» оказаться в её комнате?       Рагата смотрела на пляшущих человечков, а потом, перевернув фантик неприметной стороной к себе, с нежностью прижала мятую фольгу к груди.       Если подумать, то не так уж и сильно они с Джексом различаются.