Когда цветёт черёмуха

      Весну Ханну не любит: не в смысле неприязни, просто любви у него не вызывает никакое время года. Сезоны сменяют друг друга, от этого никуда не деться, но они не делают его жизнь лучше или хуже — кроме северных сияний зимой, но зиму саму по себе он не ненавидит.       А Вилле любит все сезоны: зиму — за снег и возможность играть в снежки, лето — за тепло и купание, осень — за яркие краски, весну — за цветение, и это несмотря на то, что от берёзовой пыльцы он то и дело чихает. У Ханну нет аллергии ни на берёзу, ни на цветы — ни на что, кроме, может быть, чересчур назойливых людей; он не против прогуляться с Вилле по деревне и по лесу и даже притащить домой какую-нибудь цветущую ерунду, поставить в банке на стол. В этом смысле не так уж много изменилось с тех пор, когда Вилле был собакой, — только теперь вместо бесцельного лая тот болтает о том, что видит.       На обочинах и на опушке жёлтые брызги одуванчиков, а на берегу ручья — калужниц; пёстрое разноцветье тюльпанов на клумбах перед школой; вишни, яблони, черёмухи — кипенно-белая пена среди зелени.       …черёмуха — в некотором смысле очень навязчивое дерево. Сильный, резкий аромат цветов в мае почти повсюду, и не то чтобы он совсем не нравится Ханну, но его определённо слишком много; он разливается по улице, просачивается в пекарню, примешивая горьковатые ноты к запаху свежего хлеба, пропитывает спальню на чердаке, потому что большая черёмуха, старая и корявая, растёт буквально в десятке шагов от окна.       Спилить её вряд ли получится, так что Ханну просто ждёт, что она засохнет рано или поздно, и старается пореже открывать окно.       А Туоми не навязчивый. Совсем.       Он живёт и работает в городе, и, может быть, там действует кому-нибудь на нервы (но может, и нет), и только приезжает иногда — зимой, в сезон северных сияний, чаще, летом — реже. Заглядывает к школьным друзьям, старается не сталкиваться с сестрой, которая до сих пор уверена, что он не должен был идти учиться на фольклориста (что-это-вообще-за-профессия!), остаётся ночевать, а утром исчезает — к первому автобусу.       Иногда звонит — но не затягивает разговор. Иногда приглашает в гости, но Ханну обычно не приезжает — ему не нравится город.       У Туоми тёплые руки, мягкий голос и задумчиво-лукавая улыбка, а волосы смешно пушатся, вспыхивают на солнце медным ореолом. Он хочет, чтобы его оставили в покое, — как и Ханну. Но иногда покой можно разделить на двоих.       Туоми не навязчивый.       Он точно приедет на Юханнус — провести летнее солнцестояние в лесу, с кантеле и музыкой-магией, и Ханну, наверное, пойдёт с ним, — но до Юханнуса ещё почти месяц. Сейчас конец мая, цветёт черёмуха, а прогноз обещает несколько солнечных дней.       (Кто бы ещё верил этим прогнозам…)       Ханну вытаскивает телефон и взвешивает в руке — со стороны, наверное, выглядит так, будто он думает, не швырнуть ли его в стену. Ну, и такое бывало, но сейчас — нет. Он просто собирается с мыслями. А когда определяется, чего хочет, то, досадливо фыркая на автозамену и не те варианты слов, набирает смс:        «Появишься на выходных? Вилле считает, что пора открывать купальный сезон».       Потом старенькая Nokia отправляется обратно в карман, где будет молчать полчаса, а то и час — Ханну пропускает момент, когда приходит ответное сообщение, и на время потом не смотрит.       «Спорим, будет дождь? Но я приеду».