Однажды в декабре...

The world is up in arms. The drums inside my chest - just can't seem to catch a breath. Am I gonna swim, am I gonna sink? Am I gonna bend, am I gonna break? Am I gonna fly, am I gonna fall? Am I gonna live, gonna lose it all? Will I make it out alive? - Tommee Profitt feat. Jessie Early (Will I Make It Out Alive).

- И вот на это я трачу свои деньги? - ворчливо интересуется у царящей вокруг тишины Миша, пробираясь вперёд по скользким дорожкам парковой зоны. Крылатый дракон - похожий на то самое чудо-юдо из сказок - насмешливо показывает язык, давая знать, что думает о государственном бюджете, его делёжке и страданиях отдельно взятого Московского Михаила Юрьевича в целом. Показав язык в ответ - всё равно никто не увидит - Миша быстро пересекает мост и направляется дальше по парковой аллее, поднимая повыше ворот пальто, когда очередной порыв сырого промозглого ветра бьёт в лицо. Сколько раз он посещал Санкт-Петербург? И сколько раз погода встречала его вовсе не распростёртыми объятиями? Впрочем, не столько в климате дело, сколько... - Ну, вот и прибыли, - выдыхает он белое облако пара, когда голые деревья расступаются, открывая во всей красе образец позднего барокко; а может, и не позднего и не барокко - Миша не то чтобы очень хорошо разбирается в тонкостях европейской культуры. В чём он хорошо разбирается, так это в воспоминаниях и вечном беге от них. Поэтому по коже бегут мурашки, когда Екатерининский дворец на мгновение вспыхивает всеми окнами, будто подсвеченная изнутри резная шкатулка; поэтому шумно выдыхает и передёргивает плечами, когда очередной порыв ветра бьёт в лицо, заставляя проморгаться, и видение исчезает, а дворец «угасает» и превращается в то, чем является в настоящем - пустым склепом, хранящим призраки давно ушедших времён. «И тебе среди них не место», - в который раз думает он, взбегая по ступенькам лестницы к парадным дверям. Как и всегда, музей закрыт в столь ранний час, но Миша не был бы собой, если бы не имел на руках «ключ от всех дверей». Поэтому дверь перед ним вскоре открывается, и он проскальзывает внутрь, тут же начиная блуждать взглядом по окружающему пространству. Сколько раз он бывал в этом месте, когда оно было наполнено жизнью? И сколько раз он бывал здесь отражениями этого раннего утра, когда небо тяжёлое, воздух сырой и холодный, а всё вокруг сизое, будто подёрнуто пеленой дыма? - Саша? - зовёт он, плотно закрыв за собой дверь. Голос не тихий и не громкий, но эхо всё равно расходится по коридору в обе стороны. Вспомнив о чужой любви к драматичным блужданиям в потёмках с канделябром в руках, Миша на секунду задумывается о том, где может находиться в данный момент цель его визита, а после решительным шагом направляется в Большой зал. Просторное помещение, множество арочных окон, из которых видно унылый в настоящем пейзаж, расписной потолок - всё это располагает к тому, чтобы именно там встать у окна трагичной тенью прошлого и устремить взор сквозь годы и десятилетия. Кто бы знал, как Миша ненавидит это - чужую разрушительную тягу к прошлому, но - его личные чувства не играют в этой истории никакой роли, потому что не он главный герой этой трагедии; а ещё потому, что он может понять. Иногда он и сам останавливается посреди Красной площади, чтобы устремить бездумный взгляд на алую звезду Никольской башни или купола храма Василия Блаженного. Однако он быстро одёргивает себя и продолжает движение. Смотреть назад - только бередить душу, а проблем по жизни и без того хватает. Однако его возлюбленный «Парадиз» всегда был другим... - Саша? Ты здесь? - вновь зовёт он, оказавшись перед заветной дверью; и даже стучит костяшками пальцев по гладкому дереву, прежде чем опустить ладонь на позолоченную витую ручку, однако в ответ - тишина. Стоит оказаться внутри, и со всех сторон сковывает холод. В музее настроено отопление, иначе всё вокруг давно бы отсырело, однако из намеренно распахнутого окна бьёт колючим ветром, и всё, что остаётся, это в который раз поразиться чужой тяге к полному погружению в саморазрушающую атмосферу. Белый свитер крупной вязки с высокой горловиной, длинные рукава которого закрывают впившиеся в плечи скрещенных на груди рук пальцы, как никогда контрастирует с предрассветными сумерками и серебряными искрами снега, что гуляющий за окном ветер загоняет в помещение. - Доброе утро, Михаил Юрьевич, - приветствует его бесцветным голосом застывшая возле окна фигура. - Сколько официоза, - насмешливо замечает Миша, заходя в зал и закрывая за собой дверь. - Может, ещё склонишься в поклоне? Ответа нет, и он поджимает губы, оставляя ужимки в стороне. Каждый год одно и то же, и давно пора привыкнуть, но каждый раз как первый, и сердце обливается кровью, стоит увидеть побелевшие от напряжения пальцы, скрещенные щитом на груди руки и сгорбленную спину; скользнуть взглядом по морщинке между бровями и теням под глазами, тёмным и глубоким, кричащим об усталости и недосыпе. «Михаил, ну наконец-то! Твои поклонники ждали тебя годами, а ты опаздываешь на полдня», - звенит эхом звучный голос в памяти. Кто бы мог подумать, что Пётр говорил всерьёз? Да и вообще, так странно вспоминать первую встречу, когда навстречу выбежал невысокий юный мальчишка с гнездом из пышных кудрей на голове. Сияющие глаза, румяные щёки, волнение и энтузиазм - он и в самом деле был «прелестным мальчиком», новенькой фарфоровой куклой, милым игривым щенком; неоперившимся птенцом, заботу о котором камнем повесили на шею Миши, что он тихо - или не так уж тихо - ненавидел. А после? Самонадеянный юнец и «Северный принц» на белом коне в расшитом золотом мундире, избалованный всеобщим вниманием. Что он знал о жизни? Ничего. А сколько мнил о себе... - Должен признать, я удивлён, - замечает Миша, отгоняя непрошенные и откровенно опасные мысли, ход которых может завести его на скользкую дорожку, ведущую к воспоминаниям восьмидесятилетней давности, и проходит в глубь зала, попутно оглядываясь по сторонам. От стен вокруг веет памятью ушедших времён: сладких, но отдающих терпкой горечью. - Думал, я блуждаю здесь с канделябром, оставляя капли воска на этом и без того несчастном паркете? В чужом голосе звенит затаённый надлом. Проследив взглядом за тем, как бледные подрагивающие пальцы закрывают распахнутое настежь окно, Миша решает, что шутки и в самом деле лучше оставить в стороне. Обычно перепалки на пустые темы позволяют отвлечь Сашу от самоистязания, однако на этот раз ситуация хуже, чем обычно. Будь иначе, тот не забрался бы так далеко от своего ядра. Миша не знает, что послужило причиной, что спровоцировало очередной «приступ», но причины и неважны. Пока. Он обязательно докопается до правды после, но сейчас определённо не время и место. Вопреки распространённому мнению, он умеет «понимать момент». - Думал, зайду и увижу, как ты вальсируешь с призраками прошлого под воображаемую музыку невидимого оркестра, как Анастасия, - пожимает он плечами, преодолевая остатки разделяющего их расстояния и вставая рядом плечом к плечу. Саша в ответ кривит лицо, закатывает глаза и встряхивает головой. Спутанное гнездо из кудрей подпрыгивает на ней мягким облаком. Пальцы начинают ныть, так хочется зарыться в каштановый шёлк, притянуть за затылок к себе и прижаться лбом ко лбу; смотреть в глаза, читать мысли через бегущие в них невидимые строки и просто делить один холодный воздух на двоих, согревать его теплом смешивающегося дыхания. - Что ты здесь забыл? - спрашивает Саша, сильнее натягивая рукава свитера на ладони. - Ты ненавидишь зимний Питер. И что ж, ненависть определённо присутствует. Но только не в личном отношении Миши к самому городу или к его воплощению в лице Саши. Нет, ненависть эта направлена на ту ненависть, что сам Саша периодически питает не то к себе прошлому, не то к себе настоящему, не то к миру вокруг, не то к своей памяти. Но это привычно, давно стало привычным, и Миша позволяет себе встать ещё ближе, вжаться плечом в плечо сильнее. С этим он сможет работать. Ненависть, она хорошо ему знакома, своя и чужая, так что, да - с этим он сможет работать.

---

Зима - отвратительная пора. Холодно, сыро, мрачно - Саша не понимает, как кто-то может находить в этом свою прелесть. Конечно, зима не везде и не всегда такая, и люди не выдумывают сугробы по колено, узоры из наледи на окнах и гигантские сосульки, однако в Санкт-Петербурге из-за близости воды вечные проблемы и с теплом, и с холодом. Что остаётся не менее вечным, так это промозглая сырость и холодный ветер, который заставляет людей простужаться и зимой, и летом, и весной, и осенью. «В России копию Парижа не взрастишь, даже если строить на болоте», - звучит эхом надменный голос из памяти. Губы складываются в горькую улыбку, пока глаза скользят по тёмным деревьям парковой зоны, а пальцы сильнее впиваются в плечи. Что правда - то правда, и пусть Саша знает, что его город великолепен, это не отменяет того факта, что он был назван «Северной столицей» не просто так. Дожди и снег, и ветер, и холод, холод, холод; этот ненавистный ему холод. Кто бы знал, как сильно Саша мечтает согреться. Вот только проблема не в тёплой одежде, обуви, перчатках и горячих напитках. Холод, что грызёт его в наплывы меланхолии, укоренился в нём самом, жжёт и кусает его изнутри, и погода на улице едва ли имеет к этому хоть какое-то отношение.

- Тебе пора снести домов так пятьдесят. - Старые здания - искусство. Тебе жалко денег на искусство? - Мне жалко твою спину.

Вновь голос эхом из памяти вслед за вспышкой света в глубине парка - смотритель обходит свои владения, подсвечивая себе скользкую дорогу фонариком. На улице почти нет снега, но из-за ударившего холода асфальт заветрился и покрылся слоем льда, на котором все вокруг то и дело поскальзываются. По брусчатым мостовым и вовсе ходить невозможно - того и глядишь, упадёшь и разобьёшь себе что-нибудь, хорошо, если не голову. У Саши и без падений с головой проблемы. Особенно в холодное время года, когда замки на некоторых дверях хранилищ памяти ослабевают, и изнутри просачиваются пропитанные звуками и запахами смазанные картины; картины, от которых хочется бежать. «Не думай об этом», - приказывает он себе, пытаясь вновь найти взглядом золотую вспышку света в темноте. Свет фонаря нигде больше не мелькает, но отпечатавшаяся перед глазами тёплая искра всё равно запускает цепочку ассоциаций, и Саша сам не замечает, как его губы растягиваются в эфемерной улыбке, потому что... Что ж, для города, что окрашен в серебро и синь, у него очень много приятных воспоминаний, связанных с золотом. Золотой свет тысяч канделябров, а после и хрустальных люстр, что озаряли всё вокруг сиянием и наполняли уютом. Золотые нити и эполеты на парадных и праздничных мундирах. Золотая рожь, кажущиеся бесконечными золотые поля ржи, пока мягкую ладонь сжимает чужая: крепкая, мозолистая, надёжная - ладонь первого и самого лучшего друга. Золотой короной сияли волосы того, кто задолго до первой встречи украл его юное тогда сердце. При мысли об этом человеке улыбка с губ исчезает. Оглянувшись через плечо, Саша какое-то время сверлит пристальным взглядом закрытую дверь Большого зала, а после шумно выдыхает и вновь отворачивается к окну. Он знает, чувствует всем своим нутром, что Миша вскоре явится во всём своём шумно-язвительном и весьма сомнительном великолепии, чтобы нарушить его тихое уединение, и это... Что ж, это раздражает. И по-своему успокаивает, потому что Саша знает - стоит позволить себе начать жалеть себя, и это будет дорогой не в один конец, но что-то близкое. В другой день он бы позвонил Косте, чтобы тот вытащил его из топкого болота морального самоистязания всё той же крепкой надёжной ладонью и молчаливой поддержкой, но у того накануне появились какие-то дела с Юрой - мысль о том, что этот не следящий за своей речью и манерами панк первым признался в своих чувствах, до сих пор не укладывается в голове - и Саша лучше испортит себе весь декабрь, чем испортит планы своего наконец-то обрётшего личное счастье друга. С другой стороны, цель «испортить себе весь декабрь» почти достигнута сама по себе, без особого распоряжения или плана. И надо было ему отправиться на прогулку по старым районам Санкт-Петербурга. Возможно, Миша прав, и ему просто действительно нравится погружаться в самоедство и намеренно давить на свои триггеры: в конце концов, Саша прекрасно знает, что в холодное время года ему лучше держаться подальше от «исторических» районов города. С другой стороны, «историческим» районом является едва ли не весь город целиком, а память - это важно. Однажды Саша стоял на перекрёстке близ «Московской» и стал свидетелем разговора матери со своим ребёнком. Мальчишка весь извертелся, пытаясь одновременно смотреть по сторонам и сидеть в телефоне, и всё ныл и ныл о том, что «там будет скучно, не хочу», «давай лучше зайдём в кафе» и «да зачем нам в этот музей», на что женщина с безмерно усталым видом матери-одиночки ответила: «Потому что память - это важно, дорогой. Если люди забудут ужасы войны, тут же начнётся новая война». Эти двое вскоре перешли дорогу и направились в сторону «Монумента героическим защитникам Ленинграда», а Саша ещё долго смотрел им вслед, думая о словах этой женщины и о том, насколько страшная правда сокрыта в них. - А ты жалеешь денег на реставрацию, - тихо цыкает он, опуская взгляд на искрящийся под своими ногами на паркете снег; надо бы закрыть окно, холод улицы всё равно нисколько не помогает отвлечься от того, что скребёт изнутри. Да, спина порой сводит с ума. Редко когда Саша ощущает себя на свой возраст, и это «редко» обычно связанно именно с несчастной спиной или поясницей, но - эта боль является данью памяти. Все эти старые мостовые, и закоулки, и парковые зоны, и дома, дома, дома, вереницы из домов старого фонда и не только - всё это следы истории, память о них и предостережение. Даже если люди современности плевать хотели на своё прошлое и историю, это не значит, что Саша должен отказаться от того, кем и чем он является, от самой своей сути. К тому же, грызущий его холод куда страшнее болей в пояснице. Боль в пояснице может утолить пятьсот рублей по номеру телефона и хороший массаж, а вот клеймо, что отпечаталось на нём дыханием несущей смерть стужи, едва ли хоть что-то может извести. - Саша? Ты здесь? Голос, такой родной, звучит одновременно в реальности и эхом. Стук костяшек о дверь вторит звуку чужих уверенных шагов, когда высокая фигура с золотой короной волос на голове решительно прошла мимо, лишь бросив взгляд сверху вниз через плечо. О, как Саша ждал тогда этой встречи, грезил о ней днями и ночами. И он даже не был расстроен чужой холодностью и высокомерием. В конце концов, что он знал тогда о мире и кем был в глазах самого великого Московского Михаила Юрьевича? Глупый наивный мальчишка, мечтавший о великих подвигах. Да, после он хлебнул всего этого - горя - сполна. - Доброе утро, Михаил Юрьевич, - роняет он, когда дверь распахивается. На мгновение прошлое и настоящее сливается в одно, и он видит начищенные до блеска сапоги, белую рубашку и длинные золотые волосы, обрамляющие красивое лицо. Но вот Миша делает шаг вперёд, рассеянный сумеречный свет падает на его фигуру, и видение рассеивается. Зачёсанные назад волосы, тёплый красный свитер, кремового цвета пальто с высоким воротом - вот что остаётся перед глазами. Золотой крест на чужой груди слабо мерцает в полумраке. Саша вспоминает крест на куполе Казанского собора, и в голове проскальзывает бессознательное: «Боже, пожалуйста, сохрани». Санкт-Петербург? Москву? Он не знает. - Сколько официоза, - привычно насмешничает Миша, закрывая за собой дверь и проходя вперёд. - Может, ещё склонишься в поклоне? Саша в ответ лишь закатывает глаза. Официоз и фривольность - всё так сложно. Казалось бы, они состоят в отношениях, верно? Называть друг друга по имени должно быть легко и просто, но с губ каждый раз срывается официальное вежливое обращение; с губ каждый раз срывается полное «Михаил» и редко как никогда, чтобы первым - «Миша». Потому что в первую очередь не Миша и не Михаил, а Московский Михаил Юрьевич - Москва. - Должен признать, я удивлён, - замечает тот. - Я думал, увижу нечто куда более трагичное. - Думал, я блуждаю здесь с канделябром, оставляя капли воска на этом и без того несчастном паркете? - скептически уточняет Саша, всё-таки закрывая окно; несчастный паркет и в самом деле не заслуживает снега и влаги. - Думал, зайду и увижу, как ты вальсируешь с призраками прошлого под воображаемую музыку невидимого оркестра, как Анастасия, - пожимает плечами Миша, преодолевая разделяющее их расстояние и вставая рядом плечом к плечу. Такой раздражающий. Больше раздражает только тот факт, что Саша был в шаге от чего-то подобного. Когда у него дурное настроение, он делает всё, чтобы ухудшить своё состояние. Памятные места, музыка, поездки, как сейчас - всё это только нагнетает вокруг него тучи. Но Саша делает это намеренно, осознанно. Легче в очередной раз пропустить через себя прошлое и отпустить его до следующего года, чем мучиться мыслями о нём постоянно; чем блуждать по городу и видеть тени трупов умерших от измождения, голода и холода - но никогда от отчаяния, таких стойких и верных до последнего - людей. Но если бы приехавший Миша - а Саша знал наверняка, что тот приедет, конспиратор из того никакой, билеты на самолёт лежали на самом видном месте во время их последнего разговора по видеосвязи - застал его за чем-то подобным, он бы решил, что у Саши протекает крыша. Крыша по факту протекает в Русском музее - и Саша уже устал от этого, потому что особый режим контроля в залах с протечками это не решение проблемы - но что есть, то есть. - Что ты здесь забыл? - встряхнув голову, спрашивает он. - Ты ненавидишь зимний Питер. - Все ненавидят зимний Питер, даже сами петербуржцы, - фыркает Миша; и встаёт чуть ближе. Тепло его плеча опаляет жаром сквозь два слоя вязаной ткани. - И у меня к тебе встречный вопрос. Я делал ставку на Софью Григорьевну или Константина, когда ты пропал с радаров, но Царское Село? Тебе так нравится мучить себя? - Почему ты так стремишься забыть? - раздражённо спрашивает Саша, бросая острый взгляд в холодные - всегда такие холодные - голубые глаза. - А почему ты так стремишься помнить? - в тон отзывается Миша, отвечая не менее впечатляющим взглядом. На какое-то время повисает напряжённая тишина, пока они играют в гляделки, а после плечи Миши опускаются, и он перекатывается с пятки на носок и обратно, пряча руки в карманах пальто. Взгляд его, на мгновение поплывший, затуманившийся, скользит по парковой зоне за окном, а после он встряхивает головой и поджимает губы. - Я не стремлюсь забыть, и ты это знаешь. Иначе я бы давно перестал тратить деньги на всю эту рухлядь в твоём городе, - негромко, вкрадчиво говорит он. - То, что осталось в истории, никуда не исчезнет, пока есть люди, которые хотят помнить, даже если память пропитана кровью и болью, даже если она полна ошибок и бесчисленных жертв. Я помню, как и ты, и другие города - вся Россия. Но это не значит, что я хочу видеть напоминания об этом прошлом на каждом шагу, потому что плохих воспоминаний всегда больше, чем хороших, а именно на последних я и предпочитаю заострять своё внимание. - И что достойно твоего внимания в данный момент? - с откровенной насмешкой уточняет Саша, потому что прекрасно знает о том, что красивое обещание десятка новых станций метро для москвичей в двадцать втором году так и осталось красивым обещанием; не то чтобы он сам не грешит подобным, но - детали. - Ты, - падает в повисшую между ними вязкую тишину, и рябь бежит кругами по невидимой воде. Ах, да, точно... Вот оно. Вот, почему Саша каждый раз с нетерпением ждёт новой встречи с этим несносным человеком. Всё дело в тепле, которое тот приносит с собой; которое пробуждает в нём такими вот простыми, короткими, ёмкими замечаниями, в которых так мало букв и так много смысла. «Ты» - это город. «Ты» - это личность. «Ты» - это «твои проблемы». «Ты» - это «я думаю о тебе» и «я забочусь о тебе», и «я готов отложить свои дела ради тебя». Всего лишь короткое «ты», а тепло - оно рождается искрами в щеках и растекается по лицу, скользит вниз по шее и грудной клетке, чтобы обосноваться там, где бьётся сердце; чтобы растопить вокруг него лёд первых заморозков и окутать его золотым сиянием; чтобы окутать золотом, которое купола соборов, и крест на чужой шее, и корона волос на голове, и первая мягко-снисходительная улыбка вкупе с «я смотрю, увлекательно вы провели день, Александр Петрович». - В Русском музее опять крыша течёт, - прочистив горло, говорит он, чтобы отвлечься от блеска, которым зажглись чужие глаза при виде расцвётшего на его щеках румянца. - Даже не удивлён, - напоказ закатывает глаза Миша, придвигаясь при этом ближе. - Тебе стоит снести этот проклятый корпус и отстроить новый. - Я снесу тебя за подобные предложения, - фыркает Саша; но нисколько не противится, когда его приобнимают за плечи и притягивают вплотную под тёплый бок. - Ему едва за сотню перевалило. Он простоит ещё десятки лет. - Или какой-нибудь идиот не досмотрит, там зальёт половину бесценных картин, и ты подпишешь приказ на снос на эмоциях. - Этого не произойдёт, если какой-нибудь хороший человек переведёт мне по номеру телефона... Я ещё не подсчитал, сколько. - Твои реставрационные запросы - Чёрная дыра. - О, в самом деле? Мне стоит вспомнить твои... Перепалка привычно расслабляет, отвлекая от тяжёлых мыслей. Саша почти не следит за тем, что говорит. Всё его внимание сосредоточено на чужом тепле и аромате парфюма. Посреди тёмной залы это очень заземляет. Родной голос ведёт сквозь топкое болото дурного настроения к выходу, где брезжит свет; который мгновение спустя появляется и на небосводе. Небо всё ещё тяжёлое, всё в тучах, но над сизой дымкой холодного воздуха начинает растекаться пепельно-розовый отсвет, который становится всё больше и ярче, окрашивает верхушки парковых деревьев в нежный пастельный цвет. И это зрелище неожиданно дарует Саше и его промёрзшей душе успокоение. Будто даже мать Природа решает напомнить ему: каждое «сегодня» по итогу становится «вчера», а каждое «завтра» становится «сегодня». Это непрерывный цикл, и даже если «сегодня» всё плохо, ужасно, совершенно кошмарно, солнце поднимется вновь, и придёт новый день, а вместе с ним найдутся и новые силы. Они всегда находятся у русского человека. Откуда? Быть может, это таинство той самой загадочной русской души. - Я рад, что ты приехал, - негромко признаётся Саша, обрывая перепалку, когда понимает, что его пытаются ненавязчиво укутать в полы чужого пальто. - Я рад, что приехал, - так же негромко отзывается Миша, вжимаясь губами в его висок. Губы у него сухие, потрескавшиеся от холода, обветренные. Саша мягко целует их, прежде чем зарыться лицом в чужую шею и закрыть глаза. Когда он откроет их вновь, придётся собираться и возвращаться в город. Когда он откроет их вновь, придётся опять столкнуться с унылостью окружающего пейзажа. Когда он откроет их вновь, придётся думать о том, как рассказать Мише - который будет допытываться до последнего - о том, что его так подкосила банальщина в виде планов администрации города в очередной раз украсить центр холодными - холодными, холодными, холодными; у Саши аллергия на это слово - цветами. Когда он откроет их вновь, придётся подбирать слова, чтобы как можно более независимо сообщить этому мистеру-раздутое-самомнение о своих планах встретить Новый Год в Москве. Когда он откроет их вновь, пропустивший все его невнятные и откровенно нелепые объяснения Миша, скорее всего, зацелует его на радостях до неприлично распухших губ. Но пока он просто тихо стоит в крепкой хватке надёжных - всегда таких надёжных и тёплых - объятий и думает о том, что, возможно, Миша всё-таки прав. Забывать не стоит, это верно, память есть часть сущности и личности любого города, лишиться её значит лишиться самого себя, но... Наверное, иногда и в самом деле лучше просто отпустить и вместо боли и старых ошибок заострить внимание на чём-то более приятном и куда более светлом; на чём-то, что даст силы двигаться вперёд.

---

- И это всё? Мы уходим? Так просто? - не может скрыть своего удивления Миша, когда входная дверь дворца захлопывается за их спинами, а ключ от замка оказывается в кармане чужого чёрного пальто. - А ты хочешь прогуляться по окрестностям? - вскидывает бровь Саша, надевая перчатки и ёжась из-за порыва налетевшего ветра. По такой погоде, по скользким дорожкам, на таком ветру? Миша отрицательно качает головой, потому что чёрт с два, однако... Что ж, он и в самом деле не думал, что всё будет так просто. Когда он нашёл Сашу в Большом зале и увидел распахнутое окно, сразу понял, что с тем творится. Попытки изгнать внешним холодом холод внутренний - признак воспоминаний о блокаде, что почти каждый год терзают чужой разум: иногда на подступах декабря, иногда намного раньше. Всё зависит от погоды, и упавшая в этом году ещё в двадцатых числах ноября температура определённо не сыграла чужому душевному равновесию на пользу. Но на этот раз, что изрядно удивило Мишу, Саша не стал дистанцироваться от него. Совсем наоборот, они прообнимались почти полчаса перед окном, наблюдая рассвет и наслаждаясь повисшей между ними тихой тишиной, прежде чем Саша отстранился со словами о том, что им пора домой. Изначально Миша ждал споров и склок и даже почти уверовал в то, что их встреча закончится ссорой, когда Саша поднял тему воспоминаний, но вот они спускаются по ступеням лестницы, и Саша сам берёт его за руку, а из его блуждающего по парку взгляда почти исчезла затаённая загнанность и порождённая ею отчуждённая пустота. - Думал, мы всё же станцуем под «Однажды в декабре», - невинно замечает он. - Ха-ха-ха, - громко фыркает Саша и почти тащит его за собой как на буксире к выходу. Оно и к лучшему, потому что он не видит, каким взглядом оглянувшийся Миша одаривает напоследок Екатерининский дворец. Облик этого места из прошлого вновь вспыхивает перед его глазами: полно гостей и прислуги, и громкая музыка, и свет во всех окнах, и декоративные собаки носятся вокруг, путаясь под ногами. Но миг проходит, картина расплывается, и окна гаснут, а люди исчезают, и сияющий великолепием дворец вновь превращается в то, чем он является в настоящем - в пустое нежилое здание, от которого Миша хотел бы держаться подальше, как и ото всех мест, опутанных воспоминаниями. Потому что, что бы он ни говорил, ему тоже свойственно оглядываться назад, и нет ничего хуже, чем видеть своими собственными глазами подтверждение тому, что люди, которых он когда-то знал и которыми дорожил, ушли навсегда; осознавать, что все его стыдные в своей глупости попытки поверить в моменты слабости то, что однажды он приедет в Зимний дворец и вновь услышит отповедь о том, какой он «язвительный» и «белобрысый мерзавец», и «ну что за человек!» - сентиментальщина, построенная на руинах. - Тебе бы это понравилось, не отрицай, - бодро подначивает он, резко отворачиваясь и встряхивая головой, будто это поможет отмахнуться от налетевших со всех сторон на свет его мимолётной слабости мотыльков-мыслей. - Мне понравится бросить тебя здесь, когда приедет такси, - парирует Саша, вскидывая подбородок. Но он всё ещё не отпускает его руку, всё ещё ведёт за собой, и Миша позволяет себе глубоко вдохнуть и долго выдохнуть. Всё это утро какое-то дурацкое, несуразное, и всё идёт как-то странно, и место это, и мысли, и воспоминания, но - дарёному коню в зубы не смотрят, и Миша догоняет Сашу, чтобы идти с ним вровень, плечом к плечу, попутно следуя своему совету - иногда лучше заострить своё внимание на чём-нибудь приятном и светлом. Крепче сжав ладонь Саши в ответ, Миша мысленно кивает сам себе: иногда лучший выбор и в самом деле просто двигаться вперёд.

Far away, long ago, glowing dim as an ember things my heart used to know; things it yearns to remember and a song someone sings once upon a December. - Линн Аренс (Once Upon a December).

|End|