Часы перетекают в дни

      Его заразила непрестанная, слепая привязанность к ней. От которой не получалось избавиться, как бы сильно он ни старался. Не то чтобы он старался уж очень сильно.       Недописанные слова, недорисованные наброски, недосказанные предложения. Всё это пряталось в тени, куда бы он ни ступил. Подобно ей, кажется.       Что ему делать? Что чувствовать? Она беспрерывно подступала. Независимо от знаков враждебности или безразличия по отношению к нему, несколько секунд всегда были обращены в его сторону. А большего ему было и не нужно.       За исключением того, что в последнее время секунды перетекали в минуты. До тех пор, пока он уже не считался источником её постоянного раздражения.       Ксавье до сих пор удивлялся, что она начала без предупреждения появляться в его мастерской. И каждое посещение обязательно сопровождалось каким-нибудь оправданием. Если честно, его это забавляло.       Дождь барабанил по крыше, эхом отдаваясь в маленькой комнате. Тусклый свет, горящий в помещении, отбрасывал жёлтые тени на каждую не спрятавшуюся от него поверхность.       На мольберте стоял чистый холст, посеревший от времени. Карандаш впивался отпечатком в руку, идеально устроившись между пальцами.       Ксавье поставил светодиодную лампу рядом с полотном. Лишь один образ прокручивался в голове, пока грифель скользил по холсту.       Дверь открылась. Тихий скрежет петель напугал настолько, что карандаш выскользнул из пальцев. Глаза метнулись к входу — он знал, кто пришёл.       Она промокла насквозь. С косичек капала вода, а чёлка прилипла ко лбу. Её одежда — школьная форма — орошала водой пол.       Ксавье осмотрел её. Приподнял бровь. Уэнсдей не моргала, лицо её оставалось нечитаемым. Он не понимал, зачем она пришла сюда в такую погоду.       — Там дождь, — произнесла она. Едва Уэнсдей разомкнула губы, как он ощутил жар, всегда сопровождавший её голос. Он отключал мысли, зрение — по щелчку испарялось всё, за исключением песни её слов.       Ксавье встал и направился к шкафу, что находился в углу комнаты. Уэнсдей сделала шаг вперёд, увлекая воду за собой вглубь помещения. Дверца со скрипом отворилась. Ксавье вытащил не совсем чистое полотенце и бросил ей.       — И? — спросил он. Скрестил руки на груди и прислонился к стене.       Она сжала полотенце в руках, не делая никаких попыток вытереться.       — Мне нравится дождь, — произнесла после, не отрывая от него взгляд.       Ксавье оглядел Уэнсдей с ног до головы, и на его лице мелькнула улыбка. Он провёл рукой по носу, пытаясь скрыть от её взора поднявшиеся уголки губ.       Интересно, заметила ли она? Ксавье всмотрелся в её лицо и, как и подозревал, разглядел слегка сведённые друг к другу брови. Он прочистил горло, оттолкнувшись от стены, и снова принял серьёзный вид.       — Ага, — сказал он, кивая в её сторону, — вижу, — визуальной реакции, как ожидалось, не последовало. Её всегда невозможно было прочитать.       Уэнсдей стояла на месте, и с неё без перерыва капала вода. Ксавье отшатнулся на долю дюйма, когда она подошла к креслу в углу комнаты. Она всегда там сидела. Полотенце оказалось брошено на пол. Он ловил каждое её движение. Она глядела в ответ. Беспомощно вздохнув, Ксавье поднял полотенце.       — Ты всё тут забрызгаешь, — сказал он, — вытрись, пока чего-нибудь не испортила.       Он встал перед ней, протягивая полотенце. Ксавье прекрасно знал, что она никогда не прислушивалась ни к чьим словам, но надеялся, что в её душе найдётся хоть капля уважения к нему, чтобы выполнить его просьбу. Через несколько секунд Уэнсдей неохотно выхватила полотенце из его рук.       Казалось, она пыталась показать недовольство, но не то чтобы это как-то отличалось от её обычного выражения лица.       Она всегда забавляла его. Все её действия, всё время. Это было ужасно. Он не мог оторваться от неё.       — Ты снова меня рисовал? — спросила Уэнсдей. Она всегда знала, как проникнуть во все его мысли и оставить от покоя, охватывавшего его последние несколько секунд, один лишь хаос.       Сердце на секунду замерло, а после ускорило свой ритм. Не в силах выдержать её пристального взгляда, Ксавье мотнул головой в сторону холста, оставшегося позади. В ответ на него призывно глядел набросок её контура.       — Это?..       Он вздохнул и бросил незаконченный рисунок на пол. Поворачивая его обратной стороной.       — Четвёртый? Или пятый раз? — даже в её монотонном голосе можно было различить насмешку.       — Не знаю, — ворчливо простонал он. Ксавье выдвинул стул с другой стороны стола и сел, расположившись по диагонали от неё.       Откинувшись на спинку, он скрестил руки на груди. Стал наблюдать, как она вытирает волосы вручённым полотенцем. Её взгляд был устремлён вперёд.       Между ними висела тишина. Единственными звуками, разбавлявшими её, были теперь уже сильный дождь, барабанящий по крыше, и стекающие на влажную землю капли. Время от времени по окрестностям гремели раскаты грома, а в окне сверкали молнии, освещая затенённое лицо Уэнсдей.       Ксавье жалел, что не купил лампу получше. Эта отлично подходила для рисования и других занятий искусством, но в такие моменты ему хотелось лучше видеть окружающее его пространство.       Она повернулась, задерживая на нём взгляд. Его глаза зелёные. Она никогда раньше не замечала — не было для этого причин.       Он же, напротив, замечал каждую её черту. Карие, безжизненные глаза и тёмные круги под ними, перетекающие в бледную кожу. Бордовые губы и ровные белые зубы. Как мог не замечать?       Отведя взгляд, Ксавье вперился им в стол и наклонился, устроив на деревянной поверхности локти. Собственные мысли смущали.       Она отбросила полотенце. Ксавье поджал губы от шума, коснувшегося ушей. Уэнсдей встала, отчего её ботинки клацнули по деревянному полу. Её одежда ещё не высохла, но уже не была заметно мокрой.       — Могу спросить, почему? — она встала перед ним. Ксавье поднял взгляд. Даже в таком положении она была не намного выше.       — Что? — решил встать Ксавье, скрестив руки на груди. И прислонился к столу.       — Почему ты рисуешь меня.       Любопытствуя, Ксавье поднял брови. Её никогда раньше не интересовали подобные вещи.       — Не знаю, — ответил он. Это была не то чтобы правда, но и не ложь. Он не осмеливался лгать ей. Никогда.       Уэнсдей смерила его недовольным взглядом.       — Ты вообще что-нибудь знаешь? — она повернула голову в сторону перевёрнутого холста. На нём ещё почти ничего не было. Ксавье даже удивился, что она вообще разглядела там себя.       — У тебя лёгкое для рисования лицо, — сказал он. Она искала ответ, он ей его дал.       Она скрестила руки на груди.       — Лжец.       На лице появилась улыбка. Конечно же, она раскусила такого рода ложь. Ксавье восхищался этой её чертой. Уэнсдей была невероятно проницательна и улавливала любые признаки вранья.       — Хочешь правду? — спросил он, медленно приближаясь к ней.       — Да, — она сделала незаметный шаг назад, но он заметил.       — Ты вдохновляешь меня, — прошептал Ксавье.       Он следил за её реакцией. Несколько секунд Уэнсдей молчала, после чего её лицо недовольно исказилось.       — Я не вызываю вдохновения, — сердито прошипела она.       Ксавье пожал плечами, делая ещё один шаг к ней. После чего наклонил голову. Шум дождя и грома становился всё сильнее, заглушая каждый тихий звук. Расстояние между ними сократилось до нескольких дюймов.       Плечи Уэнсдей поднимались и опускались в такт дыханию. Никаких признаков того, что она чувствовала себя как-то иначе.       — Уверен, что хочешь сделать это? — спросила она. Её слова прозвучали скорее как угроза, чем искренний вопрос, как будто должно было случиться что-то плохое.       — Да, — услышав вопрос, он уже знал ответ. Знал, что хочет её, независимо от того, что это должно было означать.       Уэнсдей преодолела эти несколько дюймов, схватив его руку. Он был тёплым. Их губы соприкоснулись. Ксавье поднёс пальцы к её подбородку. Сквозь поцелуй его губы растянулись в улыбке.       Он отсчитал один удар. Потом второй. Никто не предпринял ни одной попытки сократить расстояние меж телами.       Уэнсдей почувствовала прокатившуюся от макушки до пят волну тепла. Ей не понравилось. Она отстранилась.       — Я должна идти, — сказала она, быстро отступая по направлению к двери.       — Там дождь, — сказал он, начиная терять терпение.       — И?..       Он хотел подойти, но она увернулась и открыла дверь.       — Мне нравится дождь.       Уэнсдей захлопнула дверь. Ксавье схватил зонтик, стоявший рядом с дверным косяком, и, открыв его, выбежал на улицу. Уэнсдей быстро удалялась по тропинке.       — Уэнсдей, подожди, — позвал Ксавье. Она проигнорировала его слова и продолжила идти вперёд. Не посмотрела в его сторону даже тогда, когда он расположил зонтик над её головой.       Он обхватил её запястье.       — Что, чёрт возьми, ты делаешь? — спросил Ксавье. Он держал достаточно крепко, чтобы она не смогла вырваться.       — Ухожу, — безуспешно дёргала Уэнсдей рукой, пытаясь стряхнуть с себя его хватку.       — Я…       Ксавье вздохнул, вглядываясь в её лицо в поисках любых намёков, но, как обычно, оно оставалось совершенно пустым.       — Я сделал что-то не так? — пытался перекричать шум дождя и грома Ксавье, ощущая внутри затягивающееся узлом замешательство, что перемежалось с раздражением. И всё это выливалось в речь.       — Нет.       Ксавье прокручивал в голове каждое слово. Тон голоса. Искал любые зацепки.       — Не сделал, — сказала Уэнсдей, заметив его замешательство.       Он притянул её ближе, не выпуская руки. Она застыла. Не в силах отодвинуться. В прямом и переносном смысле.       — Отпусти меня, — проговорила она сквозь стиснутые зубы опасным тоном — или противоположным.       Ксавье смотрел на неё. Каким-то непостижимым для неё взглядом. Хватка ослабла, а вскоре рука и вовсе исчезла с её запястья. Она была вольна уйти. Повернуться, убежать и никогда больше не возвращаться. И как бы Уэнсдей этого ни хотелось, она не могла.       Зонтик защищал их от дождя. Наверное, было уже слишком поздно спасать её от непогоды. Но дело было не в этом. А в том, что она продолжала стоять под ним.       Ксавье пытался прочитать её мысли — всегда пытался, но этот неменяющийся невозмутимый взгляд пресекал любые попытки.       Уэнсдей шагнула вперёд, внезапно слишком остро осознав, кто находился прямо напротив. Настолько резко, будто что-то завладело её телом.       Их разделяла едва ли доля дюйма. Уэнсдей чувствовала тепло его тела, его дыхание, щекотавшее кожу. Она никогда раньше не ощущала такого рода близости.       Зонтик выпал из рук Ксавье, отчего дождь тут же хлынул на них обоих. Он обхватил её голову с обеих сторон, ощущая холод бледной кожи ладонями. Они обменялись взглядами, после чего Ксавье прижался к её губам своими. Он не осмеливался отпустить её.       Уэнсдей закрыла глаза, позволяя себе расслабиться в его руках. Он снова прижался к её губам, приподняв её голову. Каким-то образом она не замечала яркого света, который проникал сквозь сомкнутые веки, как будто весь её мир внезапно заразило отвратительное сияние.       Она втянула воздух, и он отстранился. Уэнсдей вновь заметила его улыбку. На её же лице не дрогнул ни один мускул — оно стало лишь немного более расслабленным, хотелось обмануться Ксавье.       — Пойдём, — сказал он, поднимая зонтик. Ксавье стряхнул собравшуюся в нём воду и поднял его над их головами: — Я провожу тебя, — его улыбка была яркой и непоколебимой.       И впервые в жизни Уэнсдей не протестовала — видимо, до сих пор пребывала в шоке, чтобы вести себя как обычно.       В тот вечер он отвёл её обратно в школу и, в последний раз поцеловав на прощание, удалился к себе в комнату, где в течение всей последующей недели прокручивал в голове события прошедшего дня.