Мирок Барбары Пегг

В крохотном мирке Барбары Пегг отказ стал преступлением. В мирке золотистых блёсток, пышных юбок и милых песен слово «нет» было под страшной цензурой. Слово «нет» не произносили, о нём не думали. Таким понятием даже не мыслили. Мыслили улыбкой и вежливым кивком, обозначающим обещание подумать и дать ответ вскоре — не более. Мыслили завитками кудрей и ласковыми прикосновениями к ранам. В крохотном мирке Барбары Пегг было принято молиться за других и всё делать за бога. В мирке Барбары Пегг жила одна Барбара, зачем-то позволяя всем топтать старательно высаженные золотые сесилии. У Венти не было мирка. Совсем никакого, даже самого крохотного. Он жил в огромном-огромном мире под огромным-огромным небом и по непонятной причине улыбался так широко. Венти отказывал со смехом и соглашался без улыбки. Венти прогуливался по церкви и бормотал мотив молитвы в Таверне. Венти ходил по небу и летал по земле. — Что звёздочка Мондштадта делает в таком месте? — пропевает, возникая прямо за её спиной, стоит Барбаре перешагнуть порог таверны. — Ничего такого, право, я просто… — запинается, поворачиваясь на пяточках. Венти смотрит ей прямо в глаза, без всякого стеснения забираясь в крохотный мирок. И золотые сесилии при виде его, вхожего в их обитель, распускается пышнее, приветственно качая головой. — Я кое-что хотела спросить. У тебя. — Ступила нога принцессы// В обитель грязного сброда,// И тот грязной сброд тотчас же вскочил,// Отвесив поклон ей глубоко, — смеётся, декларируя строки придуманной им только что балладки, пока шутливо кланяется, даже не забыв снять с головы берет. — Воспрял и расцвёл загнивающий мир// Под взглядом прекрасного ока.// А то был лишь шаг принцессы ноги.// Представьте, что сделала бы… певучесть её дивного голоса, от которого даже самая голосистая птица впадает в зависть и навек замолкает. Барбара прячет глаза, смущаясь то ли баллады, то ли своего понимая шутки. Венти от этого задорно усмехается, отходя в сторону, словно хозяин на пороге дома (Дилюк с удовольствием отвесил бы ему затрещину за подробную наглость). — Можем поговорить в менее людном месте? — оглядывается, стараясь не привлекать внимания выпивающих горожан, чтобы не поднять шумиху. — Неужто у милого пастора ко мне какой-то интимный разговор? — щурится, явно дразнясь. И краснота вареньем из валяшки выступает на щеках девушки. — Ого-го, даже так? Что же, идем на балкон! Венти, кажется, совсем не блюдёт этикет. Во многих вопросах. В первую очередь, в количестве спиртного, которое выпивает за раз. Во вторую — когда хватает за ладонь, аккуратно переплетая их пальцы. Словно бы это нормально! На щеках уже настоящее зарево огня господина Рагнвиндера, и Барбара даже пожурить не может барда — до такой степени смущена. Все же видят, все же подумают что-то своё. И обязательно зайдут в её мирок, чтобы всё это высказать, хотя бы взглядом и потоптанными золотыми сесилиями. — Ты забавно краснеешь, но я думал, что мы собирались поговорить, — Венти нравилось наблюдать за тем, как яркие эмоции сменяют одна другую на милом личике, пока Барбара прибывала в глубоком размышлении, однако любопытство уже съедало изнутри, совсем не давая покоя. — Какой у тебя вопрос? — Как ты… Как ты так живёшь? — выпаливает в сердцах, и моргает так быстро-быстро, словно сама перепугалось своей смелости. — Так? Это как «так»? — Венти бы и рад разделить её восторг от приобретённой храбрости, да только он ничегошеньки не понял. — Так… просто? — словно бы и сама не уверена. — Ты ведь тоже знаменитость, певец. Как и я. Но тебе словно бы дышится легче. И я всё смотрю на тебя и не понимаю, что мне делать, чтобы так же глубоко вдохнуть. — И это твой вопрос? Ты так стеснялась, я ждал чего-то более… а в прочем, вопрос есть вопрос, — Венти чуть хмурит брови, поворачиваясь к перилам, чтобы облокотиться на них, едва касаясь локтем локтя Барбары. — Сесилия не вырастет без ветра — вдохновение не придёт без свободы, слыхала эти слова? — Так лорд Барбатос сказал флейтисту, что взмолился ему в поисках музы, — уж Барбаре ли не знать заветы и наставления её бога? — Но я ведь свободна. И телом, и разумом. — Что тело и разум, когда сердце в клетке? — мягко касается пальцем банта на груди девушки и слегка хмыкает, едва склоняя голову. — Вот тут свободы нет, потому и дышать трудно. — Скажешь тоже, разве я держу сердце под замком? — светлые брови чуть взметаются, и Венти находит такое выражения лица слишком удивительно-очаровательными чтобы не присвистнуть, поклявшись себе написать о нём парочку строк. — Я долго был дружен с одной дамой — знатоком дел сердечных — так что вижу насквозь все три замка, что ты туда навесила, — убирает руку, но взгляд обратно на город не переводит, со всей внимательностью следя за лицом Барбары. — Три? — и что за дама? Хотя, наверняка у Венти полно дам по всему свету. И вряд ли уж они все ему лишь подруги. — Первый — любовь к себе. Как глядеть в зеркало, если ты не причёсана и не приодета, верно? — щурится, своими глазами видя, как отзываются его слова болезненным пониманием. — Второй — любовь к людям. — Но я люблю людей, — взволнованно, словно бы защищая самое дорогое, отзывается её звонкий голос. — А не любить ты себе запретила. Нет смысла в любви, коли ты всех вокруг любишь, Барбара. Не видно белого без чёрного, — жмёт плечами и улыбается как-то словно бы сочувственно. Но по-доброму. Трогательно. — Ну а третий замок? — шагает ближе, сжимая на грудки руки замочком. Переживает — забавно. Венти тоже отчего-то переживает — его возрасту несвойственно. — А ты знать хочешь? — локон волос прокатывается по плечу. Венти наблюдает его путь. А хочет ли он говорить это так? Хочет ли вообще говорить? — Грубо не закончить будет, — такая робкая колкость, и та отзывается в ней стыдом за распущенность. Венти находит это очаровательным. Как и трепет её ресниц, когда он склоняется к ней так близко, что видит через озёра голубых глаз её золотые сесилии. Барбара целовать не умеет — ей и не надо. Ей нужно позволить, впустить. Венти дальше как-нибудь сам. Его свободы хватит на них двоих, верно? На весь её мирок золотистых блёсток и таких же золотистых сесилий, которые он отныне клянётся защищать своими руками. Своего мирка у него всё равно нет.