three causes of mortality

      Тусклые лампы, всё никак не хотевшие сдаваться и перегорать, освещали вымытый до блеска коридор. Черный мрамор без единого намёка на белый отражал частицы света, и они мерцали так живо, будто не хотели растворяться там, дальше в непроглядной темноте. Тихий цокот каблуков нарушал стойкую тишину: шумоизоляция была на высоте, и, о это было одним из лучших преимуществ этого места. Никто никогда и ничего не услышит ни при каких обстоятельствах. Она начинала понимать, почему этот сектор должны были закрыть, и почему раньше Стильштейн не заикался про подземную часть.       Полумрак, отлично соединяющийся с пустотой и холодом, приятно отрезвлял усталый мозг, давая волю делать что только вздумается. Даже на сравнительно небольшое количество времени, выделенное специально для посещения закрытой лаборатории и его гостя. Она шла и наслаждалась спокойствием именно в этом участке бесконечной сети металлического лабиринта. За дверями, находившимися по бокам, скорее всего происходило что-то интересное с точки зрения науки. И очень безнравственное со стороны морали. Была бы она младше, закатила истерику, умоляя освободить всех подопытных. Из всей этой неприятной ситуации плюс был только один: нормальных людей под скальпель никто не клал. Да и зачем, когда они и так умирают от любого неосторожного движения? Брали более устойчивых, крепких и явно не нужных ни миру, ни обществу. Некоторые его даже злостно портили только своим существованием и отравляли жизнь многим мирным гражданам. Почему бы не преподать им урок? Пенни ухмыльнулась, пряча руки в карманы помятого, но зато чистого халата. У неё не особо времени заниматься глажкой и прочими домашними делами. Дом. Кулаки сжались сами по себе, когда она вспомнила что квартира дяди пустует уже около трёх месяцев, пока идут переговоры об обмене. Скоро это всё закончится, и Пенни сможет увидеть Джона. Даже если ради этого придётся воспользоваться чем-то посильнее сыворотки…       У Кло никогда не было беспокойства за своих родственников, чистой любви и привязанности. Что ж, на этот раз фактор был учтён не ей, а Штабом, и Гаджет отыграется по полной.       Очень очень скоро.       Железная, тяжёлая дверь предстала перед ней привычной, но тем не менее приятной деталью в рутине. Пенни протянула к сканеру пропускную карту, имеющуюся только у неё и Стильштейна. Устройство одобрительно зажгло синий цвет и открыла проход.       Безопасность превыше всего.       Она повесила карточку обратно на шею, деловито шагая по пустому помещению. Небольшое эхо звучало, отскакивая от стен. Вокруг был порядок и табличка в минималистическом оформлении с описанием объекта, правилами содержания и основной информацией. Только она была пуста и бесполезна, потому что уровень секретности слишком высок, а запутаться в коридорах очень легко. Пенни и профессору не были нужны какие-то дополнительные сведения. Они и так это знали, делая записи и изучая всё вживую, и как бы ей не хотелось признаваться в этом самой себе, разумные пределы рушили весь интерес.       Точнее, изучал профессор, а Пенни приходилось смотреть на остатки чужого энтузиазма и ждать, когда же она наконец сможет увидеть переливающуюся, тёмно-синюю, почти чёрную чешую. Иногда она сравнивала себя с ребёнком, до жути любопытным и легкомысленным.       Такие деньки выпадали нечасто, да и объект постоянно игнорировал её, сидя на дне.       Очень жаль. Ей бы хотелось добавить немного тока, услышать хоть что-то. Например несколько ответов на конкретные вопросы.       Метров через десять должен был появится аквариум, защищённый как снаружи так и изнутри: кто знает, на что он способен? Явно на большее, чем ожидалось.       Огромная коробка из толстого матового стекла, с чистейшей водой, сверкающей мутным сапфиром, и крышкой, которую можно поднять только при помощи десяти «силачей»…Профессор был гением, и отрицать это — расписываться в собственном скудоумии. Такие шедевры современной техники были настолько дорогими, что имелись чуть больше чем у трёх человек во всём мире. Пенни приблизилась, всматриваясь в недры аквариума. На удивление вода была относительно чистой. Значит, Стильштейн не приходил. Возможно, даже на этой неделе: все были слишком заняты, хотя оставлять объект было равноценно провалу опыта.       К сожалению, ничего не поделаешь.       — Рыбонька-ааа-аа-а…где ты?       Тишина. Ничего не скрипит, не шуршит и только её дыхание — единственный звук в мрачной лаборатории.       Он должен объявится. Обязан. Или его заставят.       Слишком легко довести человека до точки кипения а потом отнекиваться, оставляя страдать в одиночестве. Особо лицемерные даже посочувствуют. Она никогда не могла это терпеть.       Где-то в глубине, там, внизу, мелькнула тень, молнией устремляясь к Пенни. Самый заметный, громадный, длинный плавник, достаточно широкий чтобы снести её с места за один взмах. Неосторожный или намеренный, неважно: существо будет радо её травме в любом случае.       Это взаимно.       Пенни сегодня везёт. Даже слишком крупно, потому что с первого оклика никогда не удавалось его расшевелить.       Вода забурлила, мелкие и не очень пузырьки закружились, и рыбий хвост ударил по стеклянной стенке, да с такой силой, будто собирался разбить. Что ж, если бы конструкция была немного слабее, так бы и получилось. Вода резко отхлынула, и тут же вернулась мощной волной, прибивая русалку всем телом к ровной поверхности. Трёхметровое чудище распласталось, представая во всей красе, и голубая неоновая подсветка, нужная лишь для того, чтобы случайно не упасть, отражала все оттенки фиолетовой бездны, изредка отливая аквамарином. В темноте это выглядело достойным зрелищем, даже немного жутковатым. Для профессора было важно только составляющее, а не внешний вид, а потому частенько он даже не обращал внимания на такую редкую красоту.       И вот, на Пенни с презрением смотрели два продолговатых зрачка, тёмная радужка была запятнана розовыми вкраплениями, напоминая мутоген.       — Интересно, насколько тебя хватит? — перепончатые пальцы царапали длинными острыми когтями стекло, но не могли оставить и следа.       Она подошла к небольшой стойке и взяла тонкую книжку, напоминавшую тетрадь. На своей спине Гаджет чувствовала тяжёлый, голодный взгляд.       Наверняка соскучился.       Она знала, что на самом деле ни капли, но боже, как приятно держать чужую жизнь в своих руках…       — Тебя хватило только на…ого, две недели? — Пенни сверилась с журналом посещений, — Не ожидала. Хочешь закатить истерику? Высказать про Штаб всё, что только взбредёт в голову?       Талон отлип от стекла, скривив лицо и развернулся, собираясь снова вернутся вглубь.       — Антидот будет готов через две недели, и я жду не дождусь момента, когда смогу сломать тебе ноги, милый, — Пенни подошла ещё ближе, приподнимая голову вверх, — бедного мальчика оставили одного в темноте и он приплыл на первый зов.       Русал замер и через секунду повернул голову. Глаза были прищурены, а когти так сильно впивались в ладони, что кровь уже сочилась тёмным мрамором, распространяясь вокруг него.       — Ты слишком ценный эксперимент, не думаешь? — Профессор Браун медленно подошла к ограждению, поправив очки, — Криста слишком много отдала за тебя, это факт. А мой дядя — просто временная игрушка, кукла которую ей будет интересно разобрать и пересобрать заново. А живое существо намного интереснее железки, не считаешь?       — Я спрашиваю последний раз: где мой дядя? Тебе нужно назвать пару цифр, и всё это закончится так же быстро, как и началось.       — Уж лучше я всё оставшееся время проживу в этой комнате. Знаешь… К хорошему легко привыкнуть, а здесь тебя и кормят, и содержат. Даже развлекают! — Талон завёл руки за спину и нагнулся, устанавливая с ней прямой зрительный контакт, — кто откажется от жизни в удовольствии, как думаешь? Пенни стиснула челюсть, и брови Талона приподнялись, а на лице отобразилось удовлетворение.       Талон всем видом показывал выгоду своего положения, которую старался найти, закапывая желание выбраться на свободу как можно дальше. Он скалил зубы и выводил Пенни из себя, каждый раз напоминая про похищенного родственника.       — Я могу остаться один хоть на два года, а вот ты — нет, — и он подплыл ещё ближе, ухмыляясь так сильно, как только позволяли щёки.       Пенни повернулась боком, понимая, что разговор бесполезен, а аргументы никак не хотели лезть в голову, заставляя принять поражение и уйти. Тем более, про антидот она не врала, а значит сможет услышать всё, что бьющийся в агонии человек сможет сказать.       — Твоя взяла, — она не отводила взгляда, пытаясь уловить хоть каплю блефа. Но Талон был превосходным лжецом, а у неё не было времени на игры.       Пенни швырнула книжку на столик и развернулась; каблуки стучали слишком сильно, но внимания она не обращала. Пусть делает, думает, и всё прочее как хочет.       — До скорой встречи, Рыбка, — напоследок Браун махнула рукой и, отключив даже подсветку, захлопнула дверь. Если бы потолок был отштукатурен, материал со ста процентной вероятностью посыпался от силы удара.       В полной темени не было видно ничерта, и Талон, зная, что никто не знает даже о существовании этого места, кулаком зарядил по стеклу, протяжно взвыв: — Мрази! — не услышат, не придут и оставят разлагаться труп настолько долго, пока запах гнили не пропитает каждый кабинет.       Ему было гадко, противно и мерзко.       Психоз никак не поможет, а только усугубит и так плачевное положение. Талону, по сути, удалось провернуть задумку и оказаться подальше от сестры, но разница была только в обращении: он чувствовал себя так же паршиво, каждый день осознавая что кости срастаются всё плотнее, антибиотик, содержащийся в воде уже не помогает, и скоро он весь покроется плотной чешуёй. А её отодрать будет нельзя, никак, и все попытки выбраться из ада затолкают его так глубоко, что солнечного света он не увидит никогда. Бей, колоти, ненавидь, рыдай — никто ничего не сделает.