Искры

Дилюк совсем не понимал, что с ним происходит. Все в чем он был уверен, все чем он жил в один момент перевернулось с ног наголову. Просто однажды он осознал, что вновь непозволительно долго вглядывается в чужие черты лица и признаёт их действительно слишком красивыми. И особенно часто он задерживается на пышных темно-бордовых губах, к которым так хотелось прижаться своими. Да, вот так просто он осознал, что однажды погасшая любовь вновь возродилась из пепла, словно феникс. И сейчас, любуясь Кэйей, ему хотелось выть от отчаянья, ведь как можно было влюбиться в того, кому так рьяно доказывал, что ненавидишь? А тот будто специально флиртовал и игриво-сладким голосом спрашивал: — Мастер Дилюк, я вновь сделал что-то не так? Вы сейчас испепелите меня своим взглядом. Но Дилюк хотел совсем не испепелить рыцаря, а просто… растопить? Эта его маска шута-весельчака была ужасной, а самое плохое, что все, кроме Рагнвиндра в неё верили. Дилюк в глубине души все ещё надеялся, что если подойдёт и обнимет того прямо сейчас, тот расплачется и будет говорить о том, как скучал, и винодел наверно тоже будет плакать, вжимаясь в капитана… Но все это было лишь глупой фантазией, ведь на самом деле подойти к Кэйе было очень страшно. Тот вёл себя уверенно и всем своим видом показывал, что ему и так хорошо, флиртуя с первой попавшей барышней, а иногда и не только… Вдруг Кэйе больше не нужна эта тяготящая подростковая влюбленность и тот давно ее пережил, смял небрежным жестом и выбросил куда подальше? Если это действительно так, то Дилюк ему очень завидовал. Казалось, что любить Альбериха заложено было в его генах с самого рождения.  В детстве тот был тщедушным, боялся каждого шороха, часто просыпался от кошмаров и бежал к Люку, чтобы тот спас его, и он спасал, а в груди впервые появилось желание защитить брата от всего мира. Подростком Кэйа возмужал, обрёл множество шрамов и в целом стал очень привлекательным, и Дилюку было трудно находиться рядом. Устоять перед хитрым прищуром лазурных глаз-звёздочек и манящим изгибом губ было невозможно, и все девушки, видя Альбериха, восхищенно ахали, и Рагвиндру, честно, хотелось тоже. И в один день, не выдержав, тот прижался к мягким губам, и, ужасно испугавшись тут же попытался отстраниться, но ему не позволили, Кэйа удушающе вцепился в него объятиями, словно удав в свою добычу, и углубил поцелуй, а у Дилюка позорно подкосились ноги. С тех пор жизнь Рагнвиндра казалась раем, каждый день, проведённый рядом с Кэйей был тягуче-сладким, будто мёд, а сколько клятв они друг другу дали… И все их обещания разрушились в один страшный вечер, в который Дилюк лишился отца и любимого брата, а Кэйа обрёл шрам на глазу и ненависть к себе.  Через четыре года, вернувшись на родину, Рагнвиндр понял, насколько он ошибся, думая, что всегда будет ненавидеть Кэйю, ведь в первый день, увидев его, он осознал, что все так же безнадежно дорожит им, и, стараясь оградить Альбериха от себя, тот делал лишь больнее обоим.  Да, он все ещё чертовски любил Кэйю. Любил его гладкие волосы с белой прядкой, восхищался его выразительными глазами с острой звездочкой внутри, ценил его мягкую улыбку, посвящённую только Рагнвиндру, уважал его как капитана, доверял ему свою спину, как бы трудно ни было это признавать, обожал его тонкую талию, которой Альберих так стеснялся, но все равно носил корсет потому что Дилюк очень любит ее. Архонты, он ведь все ещё его носит… Но… Даже если Рагнвиндр признался в этом самому себе, как же признаться Кэйе? Что если он в ответ лишь рассмеется? Если скажет, что ненавидит? Если вновь предаст? Но Кэйа ведь совсем не такой! Хоть он и сказал в ту ночь, что из Каэнри’ах, но… разве он хоть раз навредил Мондштадту? Хоть в ту ночь Рагнвиндру как никогда нужна была поддержка, а Кэйа лишь эгоистично вывалил на него новую гору проблем, и это было очень больно, но Альберих ведь чувствовал то же самое? Он ведь тоже тогда потерял отца и не рассказывал про свою родину только потому что боялся, а Дилюк, как и Кэйа, показал себя ужасным эгоистом и вместо поддержки просто напал на безоружного брата… И Рагнвиндр ужаснулся: неужели все эти годы такая простая мысль не приходила ему в голову?  Им нужно срочно поговорить, но… Он столько лет скрывал свои эмоции, отстранялся от всех, чтобы не сделать больнее себе и другим, но легче не стало никому, а говорить о своих чувствах стало страшнее смерти. А теперь что делать? Раньше, чтобы не дать слабину он истреблял хиличурлов и фатуи, но легче ведь все равно не становилось. Усталость и требования к себе все росли, он все говорил себе «Этого недостаточно! Надо больше! Сильнее! Лучше!», а силы уже были на исходе и плечи сгибались под натиском долга перед отцом и несбывшихся мечт, но… С Кэйей было по-другому. Будучи рядом с ним вечная усталость, смертельным ядом пронизывающая все тело, отступала, а непринужденная манера общения, легкие перепалки и совершенно несмешные шутки действовали как антидот, спасая Дилюка от самого себя. Так может быть стоит быть менее требовательным к себе и другим помочь? Даже если Кэйа не примет его чувства, они ведь все ещё могут стать друзьями и вновь сражаться спина к спине. Бояться нечего, это же его Кай, который не осудит и всегда поддержит, так ведь? Признаться явно стоило, и, собравшись с мыслями и сделав глубокий вдох, Дилюк взволнованно произнёс: — Таверна закрывается, прошу всех покинуть помещение, — а затем добавил чуть тише, — Кэйа, пожалуйста, останься ненадолго. Зрачки Альбериха на мгновение сузились от удивления, но когда тот увидел заинтересованные взгляды окружающих, тут же вернул своё привычное выражение лица, и вместе с Дилюком стал смотреть на выход, ожидая, пока их оставят наедине. — Я…, —между ними повисла неловкая пауза, оба боялись сказать что-то лишнее, и Кэйа, заметив насколько волнуется названный брат, аккуратно взял его руку, лежащую на стойке, в свою, и тот вздрогнул, но руку так и не убрал.  — Я давно заметил что весь этот маскарад между нами стал бессмысленным, и  нам становится лишь хуже, так что может прекратим вражду и вернём все то, что было раньше, ты ведь тоже этого хочешь? — Кэйа удивлённо застыл. Неужто слух его подводит? Это точно не сон? Дилюк правда хочет всё вернуть? Но что он имеет в виду под этим «всё»? Названное братство? Дружбу? А вдруг любовь? Нет, этого точно не может быть, он же сам все разрушил, предав самого родного человека, и тот явно дал понять, что та ошибка была роковой. Но вдруг, его все же простили?  Заметив как обеспокоено на него смотрит Дилюк, Кэйа все же ответил: —Я не могу поверить, как ты можешь говорить так спокойно о примирении со мной, если я сам эгоистично все разрушил? — легкая дрожь пробивала тело капитана, и Рагнвиндр вдруг понял какими же идиотами они были. Обойдя стойку, Дилюк подошёл к рыцарю и мягко обнял его. Чужая дрожь стала сильнее, смуглые руки вцепились в родную широкую спину, а ткань чёрного сюртука в районе плеча стала мокнуть. Обнимая брата, он ненадолго уткнулся в мягкое боа, и сам невольно заметил влагу в своих глазах, впервые за четыре года… — Кай, мы такие глупые, — Кэйа кивнул, всхлипывая, а Дилюк нежно поцеловал того в мокрую щеку. Альберих резко вздрогнул, и винодел испугался чужой реакции, коря себя, что слишком поспешил, но совсем скоро Кэйа убедил его, что тот сделал все правильно. — Люк, н-неужели ты… все ещё любишь меня, после того, что я сделал? — Кэйа невольно стал заикаться. Слишком многое произошло за один вечер. Дилюк лишь горько усмехнулся. — Тот же вопрос у меня к тебе, я ведь тоже сделал тебе больно, и ты…,— Рагнвиндр вдруг усомнился, но все же решил договорить, — и ты тоже все ещё любишь меня? — Все красноречие и уверенность Кэйи куда-то делись вмиг, и тот не мог связать и слова, ошарашено глядя на Дилюка. — К-конечно я люблю тебя, ты ещё спрашиваешь! Я ни на секунду не переставал любить тебя, и лишь винил себя за то, что все разрушил, а теперь ты так спокойно говоришь, что л-любишь меня! Я-я даже не знаю что сказать! — И Дилюк тоже не знал, поэтому смотря в родные глаза, медленно стал приближаться к манящим губам и затянул Кэйю в долгожданный поцелуй. Неторопливый, тягучий, в нем чувствовалась вся любовь, скрываемая долгие годы и сожаление об упущенных по своей же глупости возможностей. Горячий юркий язык Дилюка сплетался с языком Кэйи, который чувствовал, что сейчас упадёт в обморок от переизбытка чувств. Ноги подкашивались на этот раз у кавалериста, и если бы тот не сидел, то точно бы не смог устоять без поддержки Рагнвиндра.  Вскоре они отстранились и пытались отдышаться, жадно втягивая воздух. Щеки у обоих были все ещё были немного влажными и красными, как и глаза, но оба чувствовали заветное счастье. Они с нежностью смотрели друг на друга, а бабочки вновь мягко запорхали в их животах. Голос Дилюка вдруг разлился по комнате тёплым мёдом: — Пойдём домой, Кай? И Кэйа согласился, лаского взял того за руку и повёл к выходу, смакуя в голове долгожданное «домой».