Буря

      Перед ним расступалась даже суровая сибирская тайга.       Дугар двигается ловко, не издавая ни единого лишнего звука. Ни колчан за спиной, ни кинжал на поясе, ни ягдташ ему совершенно не мешают. Настоящий охотник.       Руслан наблюдает, как заворожённый, за тем, как Иркутск умело лавирует между деревьями, и ни одна сухая ветка не хрустит под его ногами. Тёмные длинные волосы, собранные в низкий хвост, отливают золотом на летнем солнце, что пробивается через кроны вековых елей.       Красноярск так не умеет. Он встревоженно оглядывается по сторонам, не поспевает за другом, то и дело норовя споткнуться о какую-нибудь притаившуюся в траве корягу или зацепиться за сук рукавом. Пару раз потерять Дугара из поля зрения — достаточно, чтобы испугаться. Перед Красноярском тайга не расступалась. Енисейскому всегда казалось, что она живая. Мрачно и холодно смотрит на него голодными глазами, лишь выжидая момент получше, чтобы сожрать. Если бы рядом не было Дугара, Руслан бы ни за что не сунулся сюда. Но с ним не страшны даже сибирские леса.       Иркутск замедляет шаг, чуть пригибается и заводит руку за спину — тянется за стрелой. А Енисейский аж дышать перестаёт.       Свист разрезает воздух. Слышится удар чего-то увесистого о сухую землю. Ангарский победно, немного самодовольно улыбается, поворачиваясь к Красноярску. Тот может лишь снова начать дышать.       Олень тоже ещё дышит, когда они подходят к нему. Руслан смотрит в испуганные и печальные чёрные глаза, обрамлённые длинными пушистыми ресницами. И отводит взгляд. Он хорошо знает порядки здешних мест.       Таков закон. Убей или будешь убит.       Дугар благодарит Манахана за удачную охоту, просит прощения у животного за то, что вынужден отобрать его жизнь. А затем одним выверенным движением быстро прерывает мучения. Расстилает чистую тряпку и начинает потрошить оленя. Красноярск помнит, как Ангарский рассказывал ему о том, как важно сразу отделить мясо от потрохов, чтобы не испортилось. И, хоть Руслан находил эту тему не самой привлекательной, ловил каждое его слово.       Енисейский садится рядом помогать. Ему моментально делается дурно от этой картины: густая кровь мерзко липнет к рукам, от металлического запаха сжимается горло. А Дугар и бровью не ведёт. Он сосредоточен, делает всё быстро, но не спешит. В каждом отточенном движении видны уверенность, знание своего дела.       Иркутск столь увлекается, что не видит ничего перед собой, кроме туши. А Красноярск не видит ничего, кроме Иркутска. Лишь на мгновение отрывает от него взгляд, чтобы заметить ворона, наблюдающего за ними с ветки дерева неподалёку. Руслану кажется, будто ворон смотрит прямо на него. Птица надменно прищуривает глаза, словно в подтверждение его мыслей.       И эта беспечность — их общая ошибка.       Потому, когда Дугар, наконец, поднимает взгляд на Руслана, то вдруг замирает. Красноярск вторит ему. Замирает тоже. И запоздало понимает, что смотрит Ангарский не на него. А за его плечо.       И время будто бы замедляется. Из мира пропадают звуки. Перестают петь птицы, шелестеть деревья, журчать река. Всё, что он слышит — это окрик Дугара:       — Руслан, в сторону!       …а потом чувствует сильный толчок вправо.       Красноярск падает на землю, едва не прочертив носом, обдирает ладони. Тут же оборачивается и видит, как над ним с рыком пролетает что-то большое. Мохнатое. Серое.       Волк кидается прямо на Дугара, сбивает того с ног. Нож для разделки выскальзывает из его окровавленных рук. В воздух взметается столб пыли. Ангарский издаёт короткий вскрик, когда оказывается под хищником, прижатый к земле. В нескольких пядях от носа клацает зубастая пасть. Иркутск упирается в шею, грудину, силясь отстранить от себя свирепого зверя. Но пасть снова клацает. На этот раз ближе. А потом ещё ближе.       Как бы ни был силён Иркутск, голыми руками ему волка не сдюжить. Ладони скользят по шерсти, и Ангарский из последних сил пытается оттолкнуть хищника. А Руслан часто дышит, огромными глазами смотрит на борьбу друга с разъярённым зверем, потом — на окровавленный кинжал у себя под ногами. И с него точно морок спадает.       Тело живёт своей жизнью, действует быстрее, чем он успевает подумать. Енисейский хватает нож и бросается на волка. Первый удар наносит в спину. Потом — в шею.       Хищник издаёт разъярённый вой. И уже Руслан ощущает тяжёлое тёплое дыхание на своей коже и смердящую вонь из распахнутой пасти. Его припечатывает к земле, он больно ударяется затылком. Перед глазами всё плывёт. Дышать становится трудно. Все звуки мешаются в кашу. Он слышит, как ему что-то кричит Дугар, слышит рык над ухом, клацанье клыков, свой собственный крик.       А потом становится тихо. И тепло.       Волк обмякает, придавливая своим весом Енисейского так, что и вдоха не сделать. Иркутск приходит на подмогу, оттаскивает тушу, помогает сесть. Зовёт по имени, бьёт по щекам, вытирает с них кровь, заглядывает обеспокоенно в пустые глаза. Красноярску слышится всё будто из-под толщи воды.       Он смотрит на свои руки, по локоть испачканные ещё тёплой кровью, на одежду, насквозь пропитанную ею же, на своё отражение в кинжале, который до сих пор мёртвой хваткой сжимает. Медленно переводит взгляд на волка со вспоротым брюхом.       Убей или будешь убит.       — Эй, ну всё, дыши, Рус. Всё позади, — слышит он и, наконец, моргает. Глядит на друга осмысленно. Лицо Дугара совсем близко, он взволнованно заглядывает в глаза Енисейскому, за плечи держит бережно. Становится чуть легче. — Как ты?       — Бывало и лучше… — сипит Красноярск в ответ. Смотрит на одежду Ангарского, местами ободранную и рваную. — Ты сам-то цел?       — Цел, — Иркутск улыбается так ярко, как ни одно солнце не светит. Весь мятый, грязный, взъерошенный. Зато живой, здоровый и счастливый. — Но вряд ли был бы таковым, если бы не ты, — он упирается лбом в лоб Руслана, абсолютно не заботясь о том, что тот весь в крови. И тихо говорит: — һайн даа.       А Енисейский повторяет себе, что они сейчас пережили нападение волка, и именно поэтому у него так сердце заполошно стучит. Именно поэтому. Только поэтому.       — Надо возвращаться, — говорит он негромко, заставляя себя отстраниться и встать. Ноги держат из рук вон плохо, но Руслан старается не подавать виду. Задумчиво смотрит на ветку, где сидел ворон. Улетел. — Нам повезло, что он был один. А нарвёмся на стаю — так просто уже не уйдём.       Дугар кивает, но не встаёт — нужно закончить с оленем. А теперь ещё и с волком. Руслан понимает его без слов и снова садится помогать. Но теперь оба держат ухо востро.       Когда туши освежеваны и разделаны, оба устало выдыхают. У Енисейского волосы от крови слиплись и висят сосульками, от усердия на лбу выступила лёгкая испарина. Дугар задумчиво смотрит на него и хмыкает.       — Слышишь?..       — Что?! — Красноярск тут же вскакивает, по сторонам озирается встревоженно. Неужели кто-то ещё к ним пожаловал?!       — Да нет, — за свой тихий смешок Ангарский тотчас же удостаивается сердитого взгляда зелёных глаз исподлобья. Заметив это, виновато улыбается. — Речка журчит рядом. Пойдём искупаемся? Дорога обратно хоть и недолгая, а по лесу в крови шататься всё равно идея не самая мудрая. Так мы точно ещё кого повстречаем.       Енисейский задумчиво крутит в пальцах прядку. И кивает согласно.       На берегу уже понимает, что и эта идея была не самая мудрая. Вернее, в самой-то идее нет ничего такого. А вот в голой спине Дугара рядом — очень даже есть! Взгляд сам собой, без воли на то Енисейского, очерчивает перекатывающиеся под кожей крепкие мышцы на руках и спине. И так же без ведома хозяина спускается ниже…       С прошлого раза, когда Иркутск приезжал, он изменился. Прибавил в росте чуть ли не с полголовы, возмужал, раздался в плечах. Он стал другим. Руслан отворачивается спешно и позорно ощущает, как горят от увиденного уши.       Красноярск нервно теребит тесьму на косоворотке, раздеваться не спешит. За спиной слышится плеск воды. Его более расторопный друг уже всю одежду скинул да в реку сиганул. Руслан зажмуривается, пытаясь унять зашедшееся в бешенной пляске сердце. Они сто раз так купались вместе, что изменилось-то?!       Дугар изменился. И Руслан, похоже, тоже.       Из размышлений вырывает голос Ангарского:       — Ты там чего застрял? Давай сюда!       Красноярск делает несколько глубоких вдохов-выдохов. Мысленно приказывает себе успокоиться. Спешно снимает одежду и прыгает в воду, не давая себе времени привыкнуть к холоду.       Он выныривает, отфыркиваясь. И, к своему удивлению, не находит нигде друга.       — Дугар?.. — Енисейский оборачивается. Бегает взглядом по ровной водной глади, по берегу. Но вокруг никого.       Вокруг стоит мёртвая тишина.       — Дугар!       Руслан тотчас ощущает, как к горлу подкатывает ком. Ему чудится, что Тайга становится больше, шире. Ближе. Расползается, подбирается к самому берегу, нависает над ним, раскрывая свою невообразимых размеров, полную острых еловых клыков пасть. Отсутствие дна под ногами только подливает масла в огонь.       — Дугар, хватит! Не смешно! — Красноярск кричит сердито, но, на самом деле, испуганно. Однако ничего не происходит. Он пытается как можно скорее добраться обратно до берега. Попутно шарит взглядом повсюду.       Что случилось? А как судорога? Не может же Иркутск дыхание задержать так надолго! Одежда на берегу, значит, он в воде! Руслан бросить его не может!       — Дугар, ну перестань! — голос предательски дрожит, теряет всю строгость и злость. Остаётся только страх.       Он до икоты боится, что его сейчас схватит кто-то за ногу и на дно утащит. И, точно его мысли услыхав, чьи-то пальцы тотчас крепко смыкаются на лодыжке. Красноярск даже орать не может от ужаса — горло со страху сводит. Благо, не сводит вторую ногу, которой он и принимается отчаянно лягаться. Пятка ударяется обо что-то и хватка слабеет.       Когда из-под воды показывается знакомая макушка, и он слышит обиженное «ты чего сразу пинаешься-то? Чуть глаз мне не выбил!», то так же молча кидается на Дугара с одним лишь намерением — своими руками утопить этого полудурка!       — Я тебя, скотина ты косматая, сейчас твоими же собственными патлами задушу, слышишь ты меня?! — Енисейский полон праведного гнева. Он колотит Ангарского по груди, а этот дурень лишь смеётся. Однако, получив сильный, совершенно не шуточный пинок по ноге, смеяться перестаёт и ойкает.       — Эй, больно, вообще-то!       — Я тебе сейчас ещё раз врежу! — Руслан сопит сердито и сразу собирается выполнить своё обещание. Но его кулак перехватывают одной рукой, а второй перехватывают его самого. И по-хозяйски притягивают ближе.       — Ну всё, охолони чуток. Чего ты, шуток совсем не понимаешь? — Ангарский примирительно улыбается, прижимая к себе брыкающегося друга.       — Отпусти! Ты мешаешь мне тебя прибить! — запыхавшийся Красноярск упирается ему в грудь обеими руками, тяжело дышит и отфыркивается от попавшей в нос воды.       — Ну пощади дурака, — Иркутск проводит ладонью вверх по спине и останавливает её промеж Руслановых лопаток. Красноярск очень старается глядеть грозно, а на него ласково-снисходительно глядят в ответ.       Тут-то Енисейский и ощущает, как ему резко перестаёт быть холодно в воде. Жар от чужой руки течёт по телу, бросается сначала в лицо, заставляя щёки и уши предательски заалеть. А потом, к ужасу Енисейского, устремляется вниз. Он часто дышит, но виной тому уже вовсе не то, что он запыхался, пока пытался утопить Дугара.       — Никогда. Больше. Так. Не делай, — еле-еле отчеканивает он севшим голосом, изо всех сил стараясь выглядеть сердито.       — Хорошо-хорошо, — Иркутск, поганец, будто издевается! Улыбается так мягко, по спине поглаживает. Красноярск умоляет себя не прогнуться ненароком под этими прикосновениями, которые с каждой секундой кажутся всё менее дружескими. Губу закусывает что есть мочи. Пытается выбраться из кольца рук, потому что внизу живота всё скручивает, завязывается в тугой болезненный узел. Он заметит, чёрт возьми, он же заметит! Надо выбираться!       Но Ангарский не пускает, держит его всё так же крепко.       — Обещай, — он не узнаёт свой голос.       — Обещаю, — он не узнаёт голос Дугара.       Они глядят друг на друга. Руслан подмечает, что дыхание Ангарского тоже потяжелело, а янтарные глаза потемнели. Красноярск пропадает под этим взглядом. Под ногами будто снова нет дна. И он тонет. Ловит каждый вдох и выдох с приоткрытых губ. Не может не смотреть на них. И чувствует, как сильные руки ближе притягивают.       — Гра!!!       Енисейский вздрагивает, на берег оборачивается так резко, что мокрыми волосами по лицу хлестнуло. Ворон сидит на камне и смотрит прямо на них. Осуждающе так, зло. А Руслан отчего-то уверен: это именно тот его старый знакомец, что на дереве сидел.       «Опять ты!» — думает Енисейский с раздражением. — «Ну чего ты прицепился?!».       Досада замешивается с жутким смущением. Дугар тоже отвлекается, смотрит на ворона как-то с подозрением. Наверное, размышляет о том, что тот вещи может утащить. Или на мясо позариться.       Пользуясь замешательством Ангарского, Красноярск быстро заводит руку за его голову и цепляет ленту на волосах. Влажные длинные пряди тут же растекаются по плечам и спине.       Иркутск отпускает его, поднимая руки в попытке поймать ленту. Да вот только Руслан уже с места срывается и, зачем-то зажав ленту в кулаке, ныряет в противоположную от Дугара сторону. Всё, что он слышит прежде, чем в уши бьёт спасительная, холодная, отрезвляющая вода — это недовольный оклик.       Когда Красноярск выныривает, ворона уже и след простыл.       Купание заканчивают в неловком молчании. Никто не торопится говорить о том, что произошло. Да ничего и не произошло. Не успело.       Енисейский старается не думать об этом. Старательно уверяет себя, что всё ему померещилось. Он просто увидел то, что хотел увидеть. Дугар же точно ничего такого в виду не имел. Он вообще всегда был тем ещё дурнем слепым, когда дело касалось слишком долгих взглядов и постоянного желания Руслана прикоснуться к нему.       И горьких слёз не видел, когда уезжал.       А, когда приезжал вновь, Красноярск всё чаще ловил себя на мысли, что с каждым годом всё труднее ему в Иркутске просто друга видеть. Если раньше ещё пытался открещиваться — росли же вместе, ближе него у Руслана и нет никого, вот и лезет в голову невесть что! Да только вот в этом году, в это самое лето, когда встретил такого возмужавшего, окрепшего, до одури красивого Дугара, Енисейский обречённо понял — чувства у него совершенно не дружеские.       Он уходит под воду с головой, зарывается пальцами в красные пряди, с силой тянет. Будто вместе с волосами он сумеет вырвать эти глупые, ненужные мысли. Глупый и наивный мальчишка — вот, кто он.       Ленту всё же пришлось вернуть.       Они сидят на берегу на одном камне, пока отстиранная от крови одежда сушится на другом. Красноярск подбирает колени к груди, смотрит вдаль, на верхушки елей, на реку… Куда угодно, только не на Ангарского. Однако тот, похоже, совершенно не испытывает никакой неловкости. Мошкару надоедливую рукой гоняет, заводит разговор о чём-то отвлечённом. Рассказывает, как учит Ринчина охотиться, да всё без толку — того хлебом не корми, дай с травками своими повозиться; Сэсэг же, напротив, выменивает прилежным поведением и готовкой, которой она терпеть не может заниматься, хотя бы пару уроков стрельбы из лука; про Байкал рассказывает…       Руслан слушает, порой что-то отвечает, даже улыбку вымучивает. А самому с каждым словом становится только горше. В груди понимание скребёт: у Дугара есть своя жизнь, семья, обязательства. И никуда он от них не денется. Он не сможет остаться здесь, с Русланом, даже если бы очень этого захотел. Даже если бы Руслан попросил. Но Руслан не попросит.       — Что ты насчёт завтра надумал? — тихо говорит он невпопад, прерывая рассказ Ангарского. Енисейскому страшно слышать ответ. Но он ему необходим. В конце концов, какой толк обманывать себя? Так будет только хуже.       Иркутск замолкает. Руслан слышит, как он вздыхает и отвечает:       — Да, надо завтра ехать.       Енисейский отворачивается, крепче прижимая острые коленки к груди, ногтями короткими в кожу на ладонях впивается. Пользуясь тем, что Дугар не видит его лица, позволяет себе закусить губу. Да посильнее. Только не шибко это ему помогает.       Хочется орать и что-нибудь разбить. Желательно голову. Желательно себе. Но он не смеет даже просить Дугара задержаться ещё хотя бы на день. Потому что исход всё равно один. И легче не будет. Будет только хуже.       Он ни за что не расскажет Ангарскому, как без него бывает паршиво. Но они дружат так давно, что Дугар улавливает перемену в настроении Руслана без лишних слов. Красноярск чувствует, как его плеча касается тёплая ладонь.       — Я скоро снова приеду, обещаю.       Руслану хочется расхохотаться от того, насколько по-детски это звучит. И расплакаться от того, что Красноярск действительно ещё более по-детски готов в это поверить.       Однако не может он отделаться от чувства, будто его жалеют. А жалость ему не нужна. Он больше не ребёнок. И не надо его утешать.       — Раз точно не знаешь, что сможешь выполнить обещание, то и обещать ни к чему, — Енисейский фыркает, слишком резко сбрасывает руку с плеча и встаёт. Идёт одеваться. Иркутск медлит некоторое время, а затем вздыхает и идёт следом.       Они возвращаются к лошадям с добычей. Дугар выглядит довольным собой. Не каждый день удаётся поймать сразу столько крупной дичи! Уже вслух размышляет над тем, чтобы шубу сестре на зиму из шкуры сделать.       А Красноярск любовно треплет Енисей по вороной гриве. Конь всхрапывает, мотая головой. Руслан мягко улыбается, воркуя с ним, как с дитём любимым. Он души не чаял в своём скакуне: ретивом, своенравном, смоляном, как сама ночь. Не сумел его оседлать никто, кроме Енисейского. Остальные в лучшем случае отделывались синяками. Особо настырные так вообще могли и пальцев не досчитаться. А не надо руки тянуть, куда не следует!       Сегодня даже Енисей выглядит каким-то беспокойным. Раздувает большие ноздри, то и дело бьёт копытом и бодается. Но Руслан быстро успокаивает его, гладя по лоснящемуся боку и приговаривая ласково, что скоро они дома будут. После обещания отпустить пастись за город, конь, наконец, позволяет закрепить ягдташ и устроиться в седле.       — Кто последний доберётся до ворот, тот хонзохон! — зубасто улыбается Иркутск, срываясь с места.       — Ах ты, подлый иркутянин! Мы ещё поглядим, кто тут хонзохон! — Руслан азартно ухмыляется в ответ, поднимая Енисей на дыбы и припуская следом.       Они то и дело обгоняют друг друга, сопровождая всё шутливыми ругательствами и соответствующими жестами, желая приятно откушать пыли. Дугар смеётся, ругаясь то на русском, то на бурятском. И Руслан смеётся тоже, жмуря глаза от слепящего, пускай уже и постепенно закатывающегося, солнца.       Дорога назад предстояла не такая уж долгая, и они бы с лёгкостью добрались домой до темноты. Да вот только у матушки-природы и у Тайги в особенности, похоже, были свои планы на беспечных друзей. Красноярск и сам не понял, в какой момент на только что чистом и ясном небе начали наливаться свинцом тучи.       Какая-то минута — и вокруг становится темнее. Ещё две — и Руслан ощущает, как на макушку падают первые дождевые капли. Тяжёлые, сильные с первых же мгновений.       — Вот же… — Иркутск шипит через зубы, вытирая попавшую прямо в глаз воду и напряжённо глядя перед собой. — Поднажми, Рус, надо бы ускориться.       Красноярск понятливо кивает и ударяет Енисей по бокам. Надежды на то, что непогода покинет их так же быстро, как и посетила, тают с каждым ударом копыт о стремительно сыреющую землю. Дождь не просто не собирается кончаться — он свирепеет с каждым мигом. С чёрного неба уже не капает, а льёт сплошной стеной. Даже могучие лапы вековых деревьев над их головами не в силах сдержать сильные потоки воды, а ветер воет так страшно, как не воет ни один зверь. За каких-то четверть часа тайгу накрывает настоящая буря.       Между верхушек деревьев, терзаемых порывами ветра, блещет сталь. За молнией сразу же раздаётся оглушающий раскат грома. Руслан вздрагивает всем телом, слыша этот жуткий треск, и крепче сжимает поводья. Енисей отчаянно ржёт и снова порывается встать на дыбы, от чего его лишь чудом удерживает не менее напуганный Красноярск.       — Тише, мальчик, тише! Всё в порядке! Это всего лишь гроза, ничего страшного, — воркует он. И непонятно-то, кого успокаивает: коня или себя.       Природа будто взбесилась. Хлещущая прямо в глаза слепящая вода и ещё пуще слепящие вспышки в чернющем небе не позволяют и клочка дороги разобрать. Он слышит лишь доносящийся откуда-то знакомый голос, силящийся перекричать шквал ветра:       — …Сюда! Руслан, кому говорю, сюда!       Енисейскому с трудом удаётся разобрать слова и разглядеть друга впереди. Он тут же пускается следом. Что бы ни придумал Дугар, Руслан полностью ему доверяет. И не зря.       Вскоре он видит одиноко стоящую посреди леса хижину. Зрелище не особо удивительное: такие стоящие неподалёку от дорог времянки в их краях не редкость. Удивляет лишь то, как Ангарский вообще сумел заприметить столь невзрачную избушку в темноте да за стеной ливня. Но сейчас не об этом думать нужно.       Пока Дугар спешно отвязывает их поклажу, Енисейский привязывает коней. Замёрзшие мокрые руки скользят по верёвке, ещё и Енисей как белены объелся: дёргает узду и отказывается стоять смирно. Руслан понимает его беспокойство. Если дождь не перестанет в ближайшее время, и без того полноводная река может запросто выйти из берегов. Это неизбежно сказывалось на Енисее каждый раз, и в такие моменты с ним было трудно совладать даже Красноярску.       С горем пополам привязав лошадей и, несмотря на жуткий ливень и желание поскорее укрыться от него, несколько раз проверив, точно ли узел крепкий, Енисейский бросается к дверям, которые уже распахнул Иркутск. Последний хватает Руслана за руку и едва ли не затягивает внутрь, сразу хлопая дверью за его спиной.       Они стоят некоторое время в тёмных сенях, силясь перевести дыхание, дрожа от холода, мокрые до последней нитки. Слышно только тяжёлое дыхание, протяжные завывания ветра да стук барабанящего по крыше ливня.       — Повезло так повезло… — выдыхает, наконец, Красноярск.       Дугар согласно кивает, снова берёт за руку, чтобы не наткнуться ни на что в темноте ненароком, и тащит в избу греться.       Однако прежде, чем зайти и начать обустраиваться, они кланяются и здороваются, прося позволения укрыться от непогоды и обещая вести себя прилично. В доме пусто, но это не значит, что тут нет хозяев. И к ним нужно проявить уважение.       Только после того, как поздоровались и представились, они начинают устраиваться на ночлег. А то, что они тут заночуют, становится ясно сразу: на улице темень, хоть глаз выколи, сыро и грязно. Кони ноги сломать могут запросто, если их гнать по такой дороге. Да и сами друзья порядком продрогли и устали.       Тёмная небольшая изба пахнет сыростью, пылью и мышами. Тут давно никто не жил. Но, благо, кто бы ни останавливался тут до них, он тоже знал все ритуалы, соблюдаемые во временном жилище. В сенях находятся нарубленные дрова, на лавках — немудрённые, но все же целые-чистые глиняные и деревянные посуды, бутыль масла и — о чудо! — старая, зато сухая и тёплая оленья шкура на печи!       Дрова они сразу закидывают в курную печь с чуть покосившейся от времени и недостатка присмотра кладкой, открывают волчок, чтобы не угореть.       По избе разливается тёплый и сухой дух горящей древесины. Сразу становится и теплее, и светлее. Руслан греет озябшие ладони у печи, кутаясь по самый нос в старательно выбитую от пыли шкуру, пока их вещи сушатся на лавке рядом. Енисейский украдкой наблюдает за Дугаром. Тот распустил волосы — чтобы сохли быстрее — и занимался найденным в сенях петушком, заправляя его волчьим жиром.       Янтарные глаза в тусклом свете огонька выглядят завораживающе. А стекающие по плечам и спине волосы никак не дают покоя. Руслану уж очень узнать хочется, какие они на ощупь: жёсткие или мягкие? Хочется запустить пальцы в длинные тёмные пряди. Хочется заглянуть в будто бы горящие изнутри глаза. Хочется касаться.       — Голодный? — спрашивает Ангарский, но Красноярск его не слышит. Дугар оборачивается и встречается с пристальным задумчивым взглядом. — Руслан?..       Он отмирает, часто моргая и понимая, что всё это время в открытую пялился. Тотчас отворачивается, только сильнее в шкуру укутываясь. Молчит. Не уверен Енисейский, что голос его сейчас не подведёт.       Так и не дождавшись ответа, Иркутск продолжает рассуждать вслух:       — Сейчас сообразим чего-нибудь на стол. А ещё надо бы мясо подвялить, не то испортится. Да и в дорогу завтра лишним не будет, — расправившись с масляной лампой и оставив её на столе, Ангарский идёт ягдташи дербанить.       К дымному аромату дров примешивается запах горящей на столе лампы и сырого мяса. Пока Дугар с потрохами возится, Руслан идёт набрать хотя бы дождевой воды — та, что в бочке в сенях стояла, уже зацвела давно.       Он выходит на крыльцо и вдыхает полной грудью свежий ночной воздух. Дождь не переставал, хоть и сделался менее свирепым. После натопленной избы холод ощущается острее, потому Красноярск, не задерживаясь, ставит горшок на ступеньку и уже собирается скорее вернуться обратно. Как вдруг слышит где-то неподалёку шелест крыльев.       Он оборачивается и видит совсем близко, на расстоянии вытянутой руки, уже успевшего порядком набить оскомину ворона. Тот молча наблюдает за Русланом, буравит его своими тёмными недобрыми глазищами.       — Да что ты ко мне привязался! — не выдерживает Красноярск, руками всплёскивает зло. — Что тебе надо от меня, а?! Прочь пошёл, иначе и тебя в суп пущу!       На шум тут же выходит Дугар, держа в руке нож на всякий случай.       — Ты с кем тут ругаешься? Случилось чего?       Енисейский поворачивается на голос и собирается объяснить, что сегодня его целый день донимает какая-то полоумная птица — даже намеревается показать её другу!       — Да тут… — однако, когда он поворачивается обратно, балка, на которой только что сидел клятый ворон, уже пустует. При том, не было слышно ни хлопка крыльев, ни возни. Его преследователь даже пера никакого не оставил после себя. Он будто просто исчез…       Руслан растерянно хлопает ресницами. Похоже, тут есть только один полоумный, и это — он сам.       Он тут же тушуется и, просачиваясь между Дугаром и дверным косяком, буркает недовольно:       — Неважно. Пошли в дом, холодно.       Одежда быстро просыхает рядом с печью, ощущается приятным теплом на коже. В избе становится не просто тепло — даже жарко. Да так, что хоть по полу босяком ходи. Так они и делают. После того, как волосы Ангарского просыхают, он снова собирает их лентой в хвост. Руслан, сколько ни пытается, не может сдержать разочарованного вздоха.       Пока вода набирается, Иркутск отделяет от оленьей туши кусок им на ужин и осматривает чёрный от сажи потолок их пристанища. Найдя подходящее место недалеко от печи, принимается прилаживать туда остальное мясо, чтобы закоптить. Руслан помогает ему. Работа быстро ладится. Свежие шкуры отправляются сушиться на печь, пока друзья готовят немудрящий ужин.       Навар из свежей дичи получается сытным. Пахнет так, что язык проглотить охота. Дугар отрезает по ломтю хлеба, что у них был с собой: себе и Руслану. Тот благодарно кивает и принимается за еду. Очень старается не есть быстро и голодно, да вот только старые привычки умирают медленно. Он ловит на себе взгляд и осекается.       — Чего смотришь? — тут же фыркает сердито и вперивается взглядом в ответ.       — Ничего, — Ангарский улыбается краешками губ. А затем вдруг привстаёт и дотягивается рукой до лица Енисейского.       Руслан не понимает, чего ему хочется больше: шарахнуться в сторону или щекой притиснуться посильнее. Но не делает ни того, ни другого — застывает, глаза широко распахнув, точно тот олень, пока Дугар с мягкой улыбкой заправляет красную прядь волос ему за ухо.       — Отросли, — тихо говорит Иркутск, глядя на Руслана с такой теплотой, что сердце заходится. Красноярск отводит глаза, уговаривая себя не обманываться. Дугар смотрит на него, как старший брат смотрит на младших, не более. По своим скучает, вот и творит невесть что.       — Подрежу, как вернёмся, — Енисейский задумчиво крутит в пальцах прядку, глядя на неё, потому что на Дугара смотреть сил нет.       — Не надо, — возражает Ангарский, садясь на своё место. — Тебе хорошо. Красиво выглядит.       Руслан прячет смущённую улыбку за очередной ложкой с наваром.       — Тогда и ты свои тоже не обрезай, — хмыкает он негромко.       — По рукам, — Ангарский чуть смеётся и проводит по своим волосам. Руслан тоже по ним проводит. Но только взглядом. Хотя потрогать жуть как хочется.       Дальше молча едят. Но тишина не напряжённая — уютная. Хорошо так было, спокойно. Красноярск нигде не чувствовал себя, как дома. Но вот сейчас, в этой древней хижинке, с Дугаром, ему казалось, словно он, наконец, нашёл то, что ему было так нужно.       — Кстати, — убирая со стола, вспоминает Руслан невзначай. — Ты как вообще сумел эту избу разглядеть в такой темени, да ещё и по такому дождю?       Ангарский пожимает плечами.       — Я её ещё на пути туда заприметил. Как знал.       — Зоркий глаз, — Красноярск одобрительно хмыкает.       Прибрав со стола, они ещё раз выбивают шкуру от пыли и устраиваются на ней подле печи прямо на полу. Изредка подбрасывают дрова и следят, чтобы огонь не потух. Оба устали за день, но спать никто не торопится. Руслану уж очень хочется ещё хотя бы чуть-чуть времени урвать, хотя бы ещё немного рядом побыть.       — Расскажи что-нибудь, — просит Енисейский негромко.       — Что тебе рассказать? — Ангарский вторит его тихому голосу.       — Не знаю. Что-нибудь, — Руслан укладывает голову на чужое крепкое плечо и прикрывает глаза. — Расскажи легенду про красавицу Ангару.       — Ты же её наизусть знаешь, — возражает Иркутск, беззлобно усмехаясь.       — Всё равно расскажи.       И Дугар рассказывает.       — Давным-давно, в краю высоких гор и густых лесов, жил грозный богатырь по имени Байкал. Не было равного ему ни по силе, ни по богатству… — Руслан, хоть и выглядит дремлющим, но каждое слово ловит, улыбается тихонько. Голос у Дугара с годами тоже поменялся: стал ниже, наполнился бархатными нотками. Слушать его было приятнее, чем пение любой птицы.       — …прилетела однажды на берег Байкала чайка с Енисея, села на один из утесов и стала рассказывать о житье-бытье в привольных енисейских степях… — он приоткрывает один глаз. Рассматривает украдкой точёный профиль, пользуясь тем, что Ангарский увлечён рассказом. А Руслан глядит и наглядеться не может. И поделать с собой ничего — тоже не может. Смотреть на него хотелось сильнее, чем жить.       — …пуще прежнего взывала Ангара о помощи. Решили тогда речки и ручейки помочь ей. Стали они подмывать прибрежные скалы… — Руслан чувствует, как Дугар задумчиво перебирает его волосы, пропускает между пальцами красные пряди. Красноярск поставляется под ласку, льнёт и млеет под ней. У него руки не тёплые — горячие. Под ними хочется расплавиться.       — …проснулся старик Байкал. Услышал шум и треск вокруг. Понял, что случилось. Рассвирепел тогда могучий богатырь. Поднялась буря, зарыдали горы, попадали вековые деревья в лесах, почернело небо, звери в страхе разбежались по всей земле, рыбы ушли на самое дно, птицы унеслись к солнцу. Только ветер выл да бушевало море-богатырь… — Руслана обнимают крепче, прижимают к себе, и он трётся щекой о плечо Дугара, зажмуривая веки до цветных кругов перед глазами. С ним хочется остаться тут навсегда.       Хочется, спрятаться, укрыться ото всех. Чтобы никто и никогда их не нашёл, чтобы дождь не прекращался, чтобы эта ночь не кончилась.       -…тысячи лет течёт красавица Ангара в Енисей, унося свои кристально чистые воды от Грозного отца. А утес, который старик Байкал бросил вслед своей дочери, так и лежит до сих пор на том месте, где прорвала стены дворца Ангара.       Становится тихо. Руслан слышит только шум дождя и то, как заполошно стучит в груди собственное сердце. В ушах гудит. И мысль бьётся в голове. Безумная, сумасбродная, отчаянная совсем.       Он знает прекрасно: все легенды — это просто сказки. Красноярск давно не верит в сказки. Вот только сказка ложь. Да в ней намёк.       Ангаре не было суждено быть с Енисеем, сильно ли её это остановило?       Завтра Дугар уедет. Сколько они ещё не увидятся? Полгода? Год? Как крепко Руслан будет жалеть о том, что так хочет сделать? Или крепче всего он пожалеет о том, чего не сделал?..       — Руслан?.. — Дугар тихо зовёт его по имени. — Спишь?       — Не сплю, — отвечает Красноярск неслышно. Приподнимается и заглядывает в янтарные, до боли красивые глаза. — Знаешь, кажется, я как раз проснулся.       Не давая времени Дугару, чтобы обдумать сказанное, и не давая времени себе, чтобы передумать, Енисейский сгребает Иркутск за ворот рубахи. Не целует — тычет губами в губы наугад, крепко зажмурив глаза.       Ангарский замирает, а Руслан понимает — тот не дышит даже. Застыл, как изваяние. Пускай. Может, Красноярск всё испортил. Может, Дугар больше не приедет никогда. Может, это самая большая ошибка в его жизни. Может, Руслан умрёт от тоски. Но он одно знает точно:       Он умрёт наверняка, если её, ошибку эту, не совершит.       Время перестаёт существовать. И Енисейский — вместе с ним. Во всём свете остаются только тёплые, чуть шершавые губы и запах Дугара. Самый близкий, самый родной, самый любимый. Самый желанный.       А потом появляются ещё и сильные руки на плечах. Красноярск знает наверняка — они сейчас оттолкнут. Он готов, даже если Дугар захочет ударить. Но руки не отталкивают. Они притягивают, прижимают крепче, ближе. Губы подаются навстречу. Дугар, наконец, выдыхает. И углубляет поцелуй.       Хочется кричать и задохнуться от восторга. Но Руслан лишь тихо стонет в поцелуй, обвивая руками мускулистую шею, запуская пальцы в столь желанные тёмные волосы. Теперь он знает — они на ощупь, как шёлк.       Они не могут оторваться друг от друга, даже когда дышать становится совсем нечем. С каждым мгновением поцелуй становится всё более жадным. Иркутск целует порывисто, голодно, и Руслан не отстаёт. И, кажется, думают они оба сейчас об одном: «Дорвался»       Только когда голову начинает вести, они отстраняются друг от друга и шумно втягивают ртом горячий воздух. У Руслана взгляд подёрнут дымкой, он часто дышит, упираясь Дугару в лоб своим лбом и глядя куда-то вниз, не в силах поднять глаза. Уши, щёки, плечи — все тело горит. Он снова чувствует горячую ладонь на своей не менее горячей щеке, и, уже не скрываясь, льнёт к ней. Однако рука Иркутска не задерживается надолго — пальцы перетекают на подбородок, поднимают вверх, а губы увлекают в новый поцелуй.       Если бы Руслан стоял, у него бы наверняка подогнулись колени. Но он знает точно — Дугар бы не позволил ему упасть. Ангарский сжимает крепко, но не грубо, гладит по волосам, плечам, спине, пояснице. Енисейский делается всё смелее, запускает руки под рубаху, оглаживает крепкие мышцы. Ангарский весь горячий, как печка. И, коли Руслана сожжёт до углей, он согласен. Он согласен на всё.       Красноярск начинает спешно расстёгивать пуговицы на вороте чужой рубахи. Получается не очень. Пальцы дрожат. Не от страха. От нетерпения. Вдруг его руки перехватывают, и губы Дугара куда-то исчезают. Енисейский разочарованно, протестующе стонет, обратно притянуть порывается. Но вместо губ рядом появляются потемневшие, взволнованные и настороженные глаза.       — Руслан, что ты… — шепчет Иркутск, однако закончить ему не дают.       — Заткнись, сделай милость, — Красноярск шикает почти сердито, крепко берёт его лицо в свои ладони. Глядит глаза в глаза. И говорит решительно, даже слишком чётко для человека с таким шалым блеском в очах и сбитым напрочь дыханием. — Я хочу… — а дальше запал как-то пропадает. В мыслях это было сказать куда проще. Руслан мнётся, закусывает губу. Но всё же заставляет себя не отводить взгляд и выговаривает. — Я хочу, чтобы ты сделал меня своим.       Он слышит, как от его слов дыхание Дугара вмиг сбивается ещё сильнее. Он смотрит на Енисейского, широко распахнув глаза, силясь переварить услышанное.       — Ты… уверен? — сипит он напрочь севшим голосом.       — Уверен, — Руслан утвердительно кивает без лишних раздумий. Он достаточно думал об этом. Он знает ответ.       Иркутск несколько мгновений молчит, пристально заглядывает в глаза, пытаясь найти там хотя бы тень сомнения. Но видит только решимость.        Наконец, подаётся вперёд и снова целует, но уже не так жадно — глубоко и обстоятельно, заставляя тихо стонать и ёрзать на месте от одних лишь поцелуев и ощущений рук, оглаживающих спину под рубашкой.       Руслан возвращается к своему занятию, расправляясь с пуговицами на вороте Ангарского. Пальцы путаются, как и мысли, руки подрагивают от волнения. Решиться было легче, чем думать, а что ему делать дальше. Но он не намерен отступать и упрямо продолжает бой с клятыми тесёмками. Ему хочется больше, ближе, кожей к коже, душой к душе. Жар от печи пополам с жаром рук на его теле плавят Руслана, точно свечку.       Он не успевает закончить с пуговицами — мир вдруг переворачивается вверх тормашками. Красноярск рвано хватает ртом воздух, когда оказывается лежащим на шкуре, глядя во все глаза на нависающего над ним Дугара. Тот выглядит таким сосредоточенным, серьёзным… Будто на охоте. Руслан узнаёт этот горящий взгляд.       Енисейский помогает стянуть с себя одежду и тотчас отводит взгляд, сравнявшись цветом кожи со своими волосами. Дугар гладит бережно, почти невесомо, целует за ухом, в горящую щёку, в скулу, перетекает на шею. Всасывает кожу, заставляя всхлипнуть и прогнуться в спине. Иркутск оставляет на бледной коже след. А потом ещё один. И ещё. Метит.       Шепчет, не скрывая восхищения:       — До чего же ты красивый…       Руслан теряется в ощущениях, перед глазами всё плывёт, грудь ходуном ходит от частых вдохов. Он прижимает Дугара крепче, второй раз за день цепляет ленту на волосах и распускает их.       — Неудобно же, — тихо усмехается Дугар, волосы на одну сторону перекидывая.       — Зато красиво, — Красноярск рассеянно улыбается, поглаживая шелковистые пряди.       — Настолько нравится? — Ангарский вскидывает бровь. Тень самодовольства в этой ухмылке не разглядит разве что слепой. Вот же засранец, ещё и на похвалу напрашивается, ну ты погляди на него! — Скажи честно, тебе я нравлюсь или мои волосы? «Ты мне весь нравишься, целиком»       — А ты в мои дела с твоими волосами не лезь! — делано фыркает Руслан, отводя взгляд и стараясь звучать сурово. — И вообще, нечестно, что я один без одежды! Раздевайся!       Дугар хмыкает, склоняясь над острыми ключицами и обдаёт горячим дыханием.       — Как скажешь.       Кожа тут же покрывается мурашками, пальцы на ногах поджимаются от жара. Енисейский закусывает губу, глядя, как Иркутск через голову рубашку стаскивает. Но сейчас Руслану не нужно прятаться. Можно смотреть во все глаза.       И Руслан смотрит. И трогает. Проходится ладонями по торсу, не скрывая голодного взгляда, буквально жрёт Дугара глазами. Но, когда тот избавляется от нижней части одежды, Енисейский снова отворачивается, взволнованно дыша и краснея ещё сильнее — хотя, думается, куда уж краснее!       Дугар гладит кончиками пальцем по поджимающемуся животу, по шее, наклоняется и совсем невинно целует в алеющую щёку.       — Не передумал? — спрашивает вкрадчиво, в глаза заглядывая.       Красноярск поджимает губы, хмурит брови.       — Тут есть кочерга?       — Зачем тебе сейчас кочерга?       — Чтобы я тебя ей огрел как следует.       Дугар тихо смеётся, за что получает весьма ощутимый тычок в бок коленом.       — Понял.       Хоть Енисейский и храбрится, но соврёт, если скажет, что ни капельки не страшно. Он не боится Дугара, просто…       Иркутск отходит, чтобы взять бутыль с маслом. Ставит рядом. Красноярск смотрит на неё долго, губы кусает нервно, и это не укрывается от Ангарского.       Он вновь склоняется над Енисейским, трётся носом о нос, аккуратно гладит по бедру и снова в глаза заглядывает. Снова выглядит сосредоточенным.       — Если серьёзно, Руслан, — говорит он даже немного строго. — Всё точно в порядке? Ты не должен делать то, чего не хочешь.       Енисейский часто дышит и глаза прячет, с досадой понимая что, у него на лице всё беспокойство написано.       — Всё нормально, просто… — он упрямо не смотрит на Иркутск.       — Просто что? — Ангарский тут же отстраняется, смотрит взволнованно. За руку берёт трепетно так, будто Енисейский из стекла сделан. — Если что-то не так — не молчи, скажи мне.       — Блин, Дугар! — почти взвывает Красноярск и прячет пылающее лицо в ладонях. Он что, всерьёз хочет, чтобы Руслан сказал это вслух?! — Ты, когда первый раз на охоту шёл — волновался?       — Ну… да, — задумчиво тянет Иркутск, видать, и правда нисколечки не понимая, каким боком здесь охота. — И что с того?       — Ну, вот и я волнуюсь, ясно тебе?! Имею право! — выпаливает Енисейский, пуще прежнего прижимая ладони к горящим щекам.       Наступает тишина. И в ней шумный выдох Дугара звучит совсем уж оглушительно. Дошло! Да неужто!       — Руслан…       — Чего тебе, дурень?!       Иркутск бережно берёт его руки в свои и отводит в стороны от лица. Но Енисейский упрямо отказывается смотреть ему в глаза, зажмуривается даже.       — Пожалуйста, взгляни на меня, — голос вкрадчивый, успокаивающий. — Это ведь всего лишь я. Всё в порядке. Не бойся.       Руслан, наконец, смотрит на Дугара. С вызовом, почти что обиженно.       — А я и не боюсь.       — Вот и хорошо, — примирительно улыбается Ангарский, снова принимаясь поглаживать по бокам, животу, проводит по колену и спускается ниже. — Я не причиню тебе вреда.       Красноярск выдыхает судорожно, чувствуя, как ладонь проходится по внутренней стороне бедра. Вот же… ну и как на него вообще злиться, когда он такое вытворяет?       У Руслана не находится слов, он просто кивает и прикрывает глаза, сосредотачиваясь на ощущениях. Он не скажет этого вслух, но он и правда доверяет. Дугар — единственный, кому он верит. С ним не страшны ни дикие сибирские леса, ни суровые морозы, ни ночная тьма…       Енисейский настолько растворяется в прикосновениях горячих рук к коже и своих мыслях, что пропускает мимо ушей звук откупоривания бутыля. И резко распахивает глаза, когда чувствует приставленный палец. К ароматам трескучих дров и догорающего жира в лампе на столе примешивается густой запах масла.       Он пальцами в жёсткую шкуру вцепляется, глаза жмурит и губы кусает, пытаясь привыкнуть к ощущениям внизу. Не больно. Странно…       Иркутск не торопится, делает всё медленно. Попутно покрывает поцелуями острые краснеющие коленки, внутренние стороны бёдер, оставляет на коже ещё несколько алеющих пятнышек.       Вдруг пальцы внутри сгибаются, задевая что-то, и Енисейского аж выкручивает. Он содрогается всем телом, выгибается дугой и издаёт такой звук, что он и сам помыслить не мог об умении его издавать.       — Больно? — Дугар сразу спохватывается, останавливается.       — Н-не больно, — голос дрожит, ровно как и колени. Руслан облизывает пересохшие губы и точно в бреду шепчет сбивчиво: — Ещё. Сделай так ещё раз.       И Дугар делает.       Красноярску не дышится совсем, слышится всё глухо, а чувствуется так остро, будто его огнём жгут. И правда жарко. Капельки пота по коже стекают медленно, волосы взмокли. Звуки какие-то странные слышатся, и Руслан не сразу понимает, что звуки эти он сам издаёт. Стонет тихо на выдохе с каждым движением внутри. Тут же рот себе рукой зажать порывается, но кисть ловко ловят и мягко отводят в сторону, укладывают на шкуру и держат, не позволяя.       Когда внутри становится пусто, с губ срывается протяжный стон, а ноги сами собой свестись пытаются. Однако сделать им этого не дают. Енисейский, наконец, открывает глаза и встречается взглядом с Дугаром. Тот дышит часто, смотрит на него во все глаза. И в этом взгляде так много всего, что Руслану кажется, у него сейчас сердце не выдержит.       Постойте-ка, Ангарский что, всё это время смотрел?!       Но возмущаться нет ни сил, ни желания. Желание у него сейчас совсем иное, и не у него одного. Иркутск склоняется и вновь принимается зацеловывать везде, где только может дотянуться.       — Ты как?.. — спрашивает в самые губы.       — В порядке… — шепчет Енисейский на выдохе. Голос свой не узнаёт. Себя не узнаёт. — Продолжай.       Ангарский несколько мгновений смотрит на него пристально, а затем кивает и принимается медленно опускаться дорожкой поцелуев вниз. Руслан оглаживает широкие загорелые плечи, до сих пор не до конца веря в то, что всё это взаправду происходит. Как вдруг Ангарский прихватывает губами затвердевший сосок, заставляя снова выгнуться до хруста костей и вогнать короткие ногти ему в плечи.       Красноярск слышит тихий самодовольный смешок и фыркает, царапаясь уже нарочно. Но молчит. Потому что Иркутск отстраняется и берёт его за бёдра, намереваясь на живот перевернуть. Но уж тут Руслан молчать не намерен!       — Нет!       — Нет? — Ангарский удивлённо вскидывает брови, но руки тут же убирает. И видно же, что сам еле держится. А всё равно готов прекратить хоть сейчас. Вот только прекращать Енисейский не хочет.       — Я… я хочу так, — шепчет он в ответ на вопросительный взгляд. И уже сам ноги шире разводит. «Я хочу тебя видеть. Я хочу прикасаться к тебе.»       Иркутск замирает, глядя на него так заворожённо, как смотрят только на пожары. А затем понятливо кивает, вновь делаясь сосредоточенным. Придвигается ближе и закидывает одну ногу Руслана на своё плечо.       — Тогда у меня тоже есть условие, — говорит он, отвлекая от того, что ко входу приставляет уже вовсе не пальцы. Но Енисейский всё равно выдыхает резко, кусает припухшие губы и зажмуривается, когда ощущает давление внизу.       — Какое? — шепчет быстро, изо всех сил стараясь дышать ровнее.       — Не отводи глаза. Смотри на меня, — звучит почти властно. И Руслан повинуется.       В следующее мгновение рот раскрывается в немом крике, Красноярск дышать перестаёт — нет, не задерживает дыхание — вдохнуть не может! Кажется, что его на две части сейчас разорвёт. Каждый волосок на теле дыбом встаёт, пальцы до онемения в шкуру вцепляются, а дрожащие ресницы начинают блестеть от выступивших слёз. Но повлажневших глаз, как и обещал, не отводит. Смотрит на чуть нахмуренные брови, прикрытые глаза и слышит судорожный облегчённый выдох Ангарского. Тот не двигается, замирает, хотя Енисейский видит, что держится Дугар из последних сил.       Руслан хватает ртом воздух, как рыба, которую об лёд ударили, чувствует, как по лицу слёзы текут ручьём. Иркутск чуть наклоняется, бережно гладит под коленкой большим пальцем одной руки, пока вторая мокрые дорожки с пылающих щёк утирает.       — Больно?       — С-сука… представь себе! — Руслан всхлипывает, дрожит всем телом, сердито глядя на Ангарского. — Ты ж… такую дубину отрастил!       — Расслабься, — велит тот тихо, успокаивающе гладит по рвано и часто вздымающимся бокам.       — А я тут чем, по-твоему, занят? — сипит Енисейский, с силой жмурясь и сжимая шкуру ещё крепче.       Он и правда очень старается расслабиться, но выходит плохо. Руслан пугается, что с ним что-то не так, что он может всё испортить. Но от разрывающего на части ощущения внизу и лихорадочно бьющихся в голове мыслей его отвлекает Дугар.       Ангарский склоняется к нему и целует мягко, мокро, гладит везде, где только может дотянуться, сцеловывает солёные дорожки с заплаканного лица, шепчет на алеющее ухо что-то успокаивающее, снова и снова повторяет, какой Руслан невероятный, самый красивый, самый лучший.       Руки от шкуры кое-как отдирает, кладёт по обеим сторонам от головы Енисейского, их пальцы переплетая крепко. И делает первое движение. Не до конца, но и того хватает сполна.       Красноярск выгибается под ним, по шкуре волосами метёт и дышит заполошно, ругается сквозь зубы сдавленно.       — Потерпи чуть, — уговаривает Дугар, целует в мокрую щёку и снова делает толчок. Всё так же медленно. Но уже глубже.       Руслан ему в плечо взмокшим лбом упирается, скулит тихонько.       — Сильно больно? — взволнованно шепчет Иркутск, гладя по взмокшим волосам. — Остановимся?       — Хрена с два, ни за что, — Енисейский носом шмыгает, но упрямо мотает головой. В плечи ногтями впивается с силой, тоже отметины оставляя. — Двигайся.       Дугар кивает. Упирается локтем у головы Руслана, в глаза заглядывает, второй рукой придерживая за бедро. И медленно входит до конца. А Красноярск даже кричать забывает. Его тут же целуют. Глубоко, жарко.       Следующий толчок уже не приносит такой нестерпимой боли. Последующий оказывается сносным. А дальше Руслан будто теряется. Енисейский постепенно привыкает, хотя и сложно ему. Но он расслабляется под уверенными руками, полностью отдавая контроль. Такое можно позволить только Дугару. Такой он может быть только с Дугаром.       Иркутск пытается быть осторожнее, подаётся мягко, однако постепенно хватка на бедре заметно крепчает. Ритм держит медленный, но выходит каждый раз полностью и входит до конца, до влажных шлепков кожи о кожу. Руслан дышит поверхностно и часто, стонет протяжно на каждом глубоком толчке. И не понимает, что каждым звуком с ума Дугара сводит. И не понимает, что сам с ума сходит. Боль не уходит полностью, но спавшее было возбуждение вновь начинает нарастать. Внутри что-то отзывается на каждое неспешное движение. Хочется ещё. Хочется больше.       Енисейский ноги на пояснице Иркутска скрещивает, подмахивать пытается, ближе притиснуться. Шепчет что-то одними губами. Сам за поцелуем тянется, руками по спине, плечам, шее шарит. Находит губы Иркутска и между стонами в них выдыхает:       — Сильнее…       Дугара два раза просить оказалось не надо. Он будто только этой то ли просьбы, то ли разрешения и ждал. Глаза в полутьме блестят. Там расплавленный янтарь — горячий, душу прожигает насквозь. Но Руслан и не думает бояться. Он знает — Иркутск ему не сделает больно. По крайней мере, сейчас.       Красноярск захлёбывается стонами, когда Ангарский его за таз приподнимает, большими пальцами выступающие косточки оглаживает, и начинает вбиваться так, что искры из глаз летят. Всё видится смазанным, и Енисейский запоздало осознает, что виной тому слёзы. Только уже не от боли совсем.       — Всё хорошо? — спрашивает Дугар, ловя мутный, расфокусированный взгляд. И откуда у него столько выдержки, чтобы ещё и говорить связно?!       — Мне… очень хорошо, — Руслан прерывается на очередной громкий протяжный стон. Уже без стеснения в глаза глядит и шепчет пересохшими губами. — Не… останавливайся. Пожалуйста…       Он видит, как на дне янтарных радужек вспыхивает пламя. Иркутск всем телом наваливается, к себе прижимает крепко и в полную силу, не сдерживаясь больше, вколачивает в жёсткую шкуру. Да так, что Руслана по этой самой шкуре аж протаскивает. Но Красноярск не чувствует боли в натёртой взмокшей спине. Он чувствует руки Дугара, его губы на своей коже и жар внизу, что нарастает с каждым быстрым и резким движением. Ему хорошо, до одури хорошо.       Руслан пропадает окончательно, когда слышит низкий рык у уха и чувствует зубы на своей коже. Он себя уже не помнит, кричит так, что голос срывается, спину Ангарскому дерёт, точно кот. Ему даже не нужно прикасаться к себе. Одного осознания того, с кем он, под кем он — достаточно.       Красноярск запускает немеющие пальцы в длинные тёмные волосы, сжимает их крепко. Глухо, будто через толщу воды, слышит, как Ангарский что-то шепчет, но слова сходу разобрать не выходит. А, когда понимает, что Дугар его по имени зовёт без остановки, то всё плывёт окончательно и бесповоротно. Руслан выгибается и дрожит весь, точно его молния прошила. Животу становится липко и тепло. Сбоку доносится низкий гортанный стон, внутрь ещё несколько раз сильно толкаются, что воздух из лёгких вышибает. А затем Дугар его к себе прижимает так, что аж кости трещат, и шипит через зубы, собой заполняя.       Они долго лежат, пытаясь отдышаться и прийти в чувства. Голова Руслана покоится на груди Иркутска. Енисейский с упоением слушает, как там быстро бьётся сердце, пока Ангарский задумчиво перебирает его волосы. Они молчат. Но не оттого, что им нечего друг другу сказать.       — Знаешь, Красноярск, — произносит вдруг Дугар негромко. — Я не видел никого прекраснее тебя.       Руслану кажется, что у него сейчас сердце разорвётся от переполняющей его нежности. Он утягивает Ангарского в поцелуй и чувствует, что ему бы хотелось услышать эти слова от Дугара и через пятьдесят, и через сто, и даже через двести лет.       — Я сейчас прямо тут усну, и тебе придётся тащить моё прекрасное тело на печь самому, — пересилив себя и отстранившись, предупреждает Красноярск севшим голосом.       — Ты правда думаешь, что меня можно этим напугать? — интересуется Дугар, тихо посмеиваясь и оставляя невесомый поцелуй на макушке. — Пить хочешь?       — Безумно.       На печи вдвоём тесно. Но им нет до этого никакого дела. Иркутск укрывает их шкурой и прижимает к себе Енисейского крепко, надёжно.       Дугар смотрит на Руслана так, будто видит его в первый раз. Руслан смотрит на Дугара так, будто видит его в последний раз.       — Следующим летом, — произносит Ангарский шепотом, смотря глаза в глаза и гладя Красноярск по щеке. — Давай снова сюда вернёмся?       Грудь сдавливает так, что Руслан и слова вымолвить не может. Он прячет лицо к сгибе шеи Иркутска, кивает. И чувствует, как болезненно сжимается в груди собственное сердце. Всё, что он может выдавить — это глупое и детское:       — Обещай.       И получает в ответ такое же глупое и детское:       — Обещаю.       Дугар засыпает быстро. А вот Енисейский не спит. Всё смотрит на него. Слушает, как размеренно бьётся сердце в груди, как он глубоко дышит. Руслан старается выжечь в памяти каждое мгновение, каждое сказанное слово, каждое прикосновение - всё, вплоть до запаха. Чтобы запомнилось получше, чтобы хватило на подольше.       Он даже представить не мог, что может быть так сладко и горько одновременно. Ведь знает прекрасно: эта ночь кончится, останется здесь, в этой времянке. И наступит завтра, в котором Дугар уедет.       Сколько они не увидятся? Он будет вспоминать это лето так же часто, как его будет вспоминать Руслан? Он будет скучать так же, как будет скучать Руслан? Губы дрожат.       Красноярск чувствует, что он счастлив. Красноярск чувствует, что это с ним в последний раз.       Он засыпает, и ему чудится, как где-то вдалеке кричит ворон.

Июль. 1878 г.