Проклятие с прекрасным лицом

And every time I kiss you, baby I can hear the sound of breaking down Но каждый раз, как целую тебя, детка, Я слышу, как всё трещит по швам.

Ночной колючий воздух замирает в легких крайним вдохом, холодеет, не смотря на полыхание плоти. Слышится внутри бьющимся стеклом и ощущается примерно так же, если не хуже. Скользит, царапая, по гортани. Ксавьер поджимает искусанные губы. Переминается с ноги на ногу, выпуская выдох и свое сомнение. Недоверчиво оглядывается по сторонам волей не испуга, истинной настороженности. Опускает на дверную ручку испачканные пальцы, что неприятно липнут к материалу. Поворачивает, но не открывает. Прижимается ухом и слушает, как тишина одиночества его студии почти что привычно меняется яростным поскуливанием. Неприятное приглашение. Парень толкает дверь вперед, впуская полночь и лунный свет внутрь. Спиной к шершавому хлипкому дереву, преграждая путь тому, кто и не собирался двигаться. В темноте ведет щеколдой до закрытия, толкает дверь, проверяя. Бросает себе под ноги отвратительно тяжелый, брыкающийся, наполненный до краев жизнью пакет. И себя бросает следом за ним, ту версию, которая умела не совершать непростительные ошибки. – Я включу свет? – чрезмерно громко, точно ожидает услышать ответ. Торп вымученно улыбается, чуть поднимая уголки губ, покачивает головой. Сбрасывает с плеч пальто, не обращая внимания на рык из дальнего угла, – Твои подарки, кстати, никак не заживают. Тянется к единственному светильнику, но рука его бездвижно повисает, обхватив веревку выключателя. Замечает на себе цепкой хваткой у самого запястья худые неидеально белые, все в графитовых линиях, пальцы. Ксавьер не поворачивая головы, отводит взгляд в сторону. Смотрит на подкравшееся существо сверху вниз, но самому себе кажется ничтожно маленьким. Заранее проигравшим. – Не хочешь? – нервно закашливаясь, прежде чем вернуть голосу выученную серьезность. Пальцы тянут его руку вниз, и давно умирающая лампа шипит, нехотя освещая собой крохотную студию, – Ясно, хочешь. Обычно ты менее общительная. Девушка перед ним зверем фыркает, поднимает глаза к потолку, расслабляя пальцы. Не разворачиваясь, вперив немигающий взгляд в пришедшего, отступает на два шага. Идеальное лицо скрывается в искусственной тени занавешенного окна. Из темноты показываются руки. Сжимают и разжимают кулаки, подзывая беззвучным требованием. И, Ксавьер точно знает, она продолжает с удовольствием смотреть на его в унижении побледневшее лицо. – Проголодалась? – девушка скулит, секундой показываясь вся, но прячется обратно. Вновь разжимает кулаки, – Белки сегодня больно шустрые, поэтому я сумел поймать барсука. Названный пищит, шевелится, вырываясь, в трясущихся руках и молкнет под нечеловеческим воем. Парень тоже, вытягивает руки вперед, мучаясь от возрастающей дурноты, и отворачивается совсем, когда на ладонях своих не ощущает привычной тяжести. Барсук надрывно взвизгивает, скребет когтями по полу, никак не умолкая. Трещит, как разрезаемый ножом холст, теплая пушистая кожа. Ксавьер опускается на стул, отворачиваясь к двери, и считает минуты. Она не убивает долго, она играет долго. Кусает, царапает, ломает шеи и пьет кровь из трепещущих тел, пачкая всю себя своим кровавым ужином. – Надеюсь, он вкусный. Кажется, вроде бы, здоровым, - бессвязное бормотание, едва слышное из-за зажатого рукой рта. Ксавьер дергается, если не весь, то хотя бы большей своей половиной, и в шуме смертельного визга цепляется взглядом за разбросанные по полу обрывки. Её глаза, её губы, её две косички на смятой бумаге. Одинаково холодный мертвый взгляд. Двигает их ботинком, кучкой собирая в один угол, и прячет руки в карманах. То, что он с разодранным в мясо сердцем создал, научилось ревновать. – Ты же знаешь, что они не оживали? – с ухмылкой и грустным взглядом, вынимает из кучи набросок правого глаза, мнет его в пальцах, – Одной лишь тебе это удалось. И вовсе не Богу известно как она это сделала. – Еще не доела? Сверкающие белые зубы вместо ответа. И кровь из выпотрошенного брюха на ладонях, которыми нарисованная девушка тянется к Ксавьеру. Отбрасывает тушку в сторону, жмется точно собака к хозяину. Нарочито пачкает его собой, как зверь оставляющий след. Касается медленно вздымающейся груди через свитер, пальцем неаккуратно ведет по щеке. И глаза прикрывает, едва ли не мурча, когда ладонь парня накрывает её затылок. – Что же мне с тобой делать, Косички? Просто скажи что? Но она не заговаривает, хватается обеими ладонями за шею, впивается ногтями, заставляет нагнуть голову и холодными кровавыми губами дарит свой грязный поцелуй. Не улыбается, не сверкает бездвижными глазами, смотрит. Утыкается лбом в свитер под чужой измученный вдох, и перемещает ладони с горла на спину. Жмется, поворачивая головой из стороны в сторону. Останавливается рядом с плечом, там, где другая девушка случайно задела Ксавьера своими волосами. Рисунок принюхивается, морща нос до глубоких морщин. Отстраняется, скалится, утробно рыча, и поднимается на цыпочки, шумно втягивая совершенно не нужный ей воздух. Чует запах другой, вскрикивает беспамятно, кидается, и Ксавьер ловит это маленькое злое тело. – Хватит! – под криком существо не жмется, поддается вперед, не моргая, и лишь обнажает зубы, – Иди в угол! Обратно! Девушка рычит в ответ, неожиданно усмехается. Облизывает кровавый рот медленно, лишив себя человечности в движении. Вытирает ладони о черное порванное в безумии платье, хватается цепкими пальцами за подол. Тянет вверх, задирая неприлично высоко, и наклоняет голову набок. Обнаженная перед Ксавьером, постыдный предел его греховных мечтаний, она опускает пальцы на собственную плоть и приоткрывает губы. Постанывает, вдыхает глубже, и чуть разводит ноги в сторону. Чтобы ему было лучше видно, чтобы смотрел и навсегда запомнил какое он грязное ничтожество. Девушка закидывает голову назад, и накрывает грудь кровавой ладонью, чуть сжимает, отвечая самой себе приглушенным стоном. Ксавьер не создавал её такой грязной. Но его очерненное сердце, его растолченные реальностью мысли перевернули суть, выпустив из холста нечто нечеловеческое и порочное. Его личное проклятие с прекрасным лицом. Девушка падает на колени, рукой опираясь о грязный пол, и продолжает чувственно ласкать себя. Поддается на пальцы, рычит, скуля, когда длинные поломанные ногти внутри царапают, и закидывает голову, глотая открытым ртом воздух. Щурится, отвлекается, садится на полу ровнее и смотрит на закрытую дверь. Наклоняет голову набок, принюхивается с нескрываемым интересом. Открывает рот, не умеющая говорить, шевелит губами. Отчетливее, яснее в третьем повторяющемся разе, заметив на себе взгляд парня. Смеется перед ним и перед дьяволом, являясь частью его порочной природы. Ксавьер вскидывает бровь, удивленный до холодного ужаса под кожей, когда худая рука поднимается верх, плавным движением наклоняя и поднимая пальцы. Приветствует. Оборачивается резко, впивается невидящими глазами в закрытую дверь, прячет собой, ту, что создал, и выжидающе замирает. Дотрагивается до шеи раньше, чем жгучая боль рождается под новыми длинными царапинами. – Ты научилась играть со мной? – пачкая чужие бледные щеки собственной кровью, парень зажимает нарисованное лицо в ладонях. Сам скалится, уподобившись ей, и жмет сильно, до растерянного взгляда, – Еще один раз и я прихлопну тебя двумя пальцами, если решишь так сделать. Будто бы он на это способен. Избавится от единственного существа, как две капли воды, похожего на неё. Брезгливо морщась от самого себя, Ксавьер отпускает девушку, кивком указывая на её угол. – Завтра, может, и раздобуду тебе белок. Только не круши здесь ничего, - довольствуется протяжным, лишенным любой мелодичности, рыком в ответ. Неслушными пальцами Ксавьер цепляется за края пакета, держит так сильно, что появляются дыры, но всё ровно роняет его на пол. Замирает на месте, всматривается в ужасающую двумя силуэтами темноту, и в испуге стучит кулаком по стене. Хватается руками за горло, крепко, до невозможности вдоха. Жмурится, трет щеки до красноты, и оседает на запачканный пол. Наклоняет голову набок, вопрошая. Вместо слов обращенная к нему ладонь и громкое кровожадное причмокивание. Плечи парня опускаются от возросшей усталости. Он завязывает узел на пакете. – Для того, кто создал мою неконтролируемую и весьма вонючую копию, ты ведешь себя слишком странно. Я могла бы подумать, что ты испугался, но в такое слабо верится, - милый голосок ножом скребет по дереву стен, ломая и их, и парня одновременно, – Ты сидишь в луже крови, знаешь об этом? Сил подняться не находит. – Что ты здесь делаешь, Уэнсдей? – шевеля одними лишь бескровными губами. Ксавьер пинает пакет с полузадохнувшимся барсуком ногой и до бликов под веками жмурится. И обращается в монстра похуже того, что скалится в углу комнаты. В безысходности ухмыляется, глуша зарождающийся в груди смех, и откидывает волосы со лба. Садится расслабленнее, пожимает плечами и одним лишь взглядом своим намекает, что все ещё хочет услышать ответ. – Кормлю себя, очевидно же. Она очень любит белок, – Уэнсдей чуть поворачивает голову, одаривая незаинтересованным взглядом, и касается чужих волос рукой. Поправляет перепачканную кровью челку, – Глаза совершенно не похожи. Знает. Сколько бы ни старался нарисовать, такие же холодные не получались. Ксавьер согласно кивает головой. Упираясь рукой в колено, с трудом поднимается с пола. Ступает с пятки на носок, нарочито медленно и безучастно. Измученное животное достает из пакета. – Барсуков она тоже не прочь загрызть, - одаривая Уэнсдей холодной улыбкой, кидает пойманный ужин в жадно протянутые нарисованные руки, – Кто знает, может она вся в оригинал? – Я жарю дичь, прежде чем съесть, - язвит девушка и гребанное сердце Торпа, то, которое раскололось на части, впилось изнутри в грудную клетку сотнями ядовитых осколков, пропускает удар за ударом, – Ты бледнеешь. Вдохни. Пристыжено слушается, указывает на выход, но девушка опережает. Сама отходит к двери, но не за нее. Пододвигает к себе единственный стул, с излишней заинтересованностью смахивает с него пыль, и чуть расправляет юбку. Закидывает ногу на ногу. – А теперь отвечай мне. Когда ты её создал? – не моргая, не ведя даже бровью, Уэнсдей кивает на угол. Замеченное существо рычит, пугая окровавленными зубами, и отворачивается, переламывая барсуку шею. – Дайка подумать, - Ксавьер опирается о тумбу. Разорванные рисунки скидывает на пол, чуть выпячивает губы. Стучит пальцами бессвязный ритм. Мысленный календарь вместо даты кричит единственной фразой. Когда Уэнсдей Аддамс разбила его сердце. Разбила и не заметила. – Неделю назад, примерно так, - с наигранной безучастностью в голосе. Оборачивается на пустой холст и мрачнеет, – Я нарисовал твой портрет, но он ожил. Ужасающее зрелище было. Сначала тонкие руки, потом ноги, и только потом все остальное. Даже не дорисованная ожила. – Думала, ты умеешь контролировать свою силу, - не подкалывает, интересуется. Игнорирует подошедшее к себе существо, пока то требовательно не упирается лбом в колени девушки. Без ненависти, естественной брезгливости смотрит на свою едва ли удавшуюся копию. – Не когда дело касается таких масштабных рисунков. Так что да, неделя, плюс минус день, - Ксавьер же прячет взволнованный взгляд среди беспорядка. Достает из зажатой ящиком тумбы папки очередной портрет. Разрывает пополам, комкает, выбрасывает. И чувствует два взгляда на собственной шее. Заинтересованный и тот, что ощутимо хочет разорвать ему сонную артерию. – Царапины появились у тебя раньше, - требовательно продолжает девушка, опуская бледную ладонь на нарисованную голову. Стягивает резинки и разделяет завившиеся грязные волосы на пряди, – Ей бы расческу. Ей бы вернуться в холст и остаться там навсегда. – Предыдущие версии были не менее дружелюбны, - Торп касается ран на шее и чуть морщится, поправляет воротник, и тот верный вопрос укалывает кончик языка, – Когда ты все узнала? – Когда пришла впервые. Дай мне воду, - Уэнсдей требовательно выставляет ладонь вперед. Сжимает и разжимает кулак, точь-в-точь как это делала копия. Чуть хмурит брови, недовольная возникшим молчанием, – Ксавьер, где здесь вода? – Стакан рядом с тобой, только ей уже несколько дней, - девушка замечает его, подносит близко к лицу и принюхивается, – Я бы на твоем месте такое не пил. Когда ты пришла в первый раз? – Когда ты не задавал так много вопросов, но уже разрисовал всю бумагу моими лицами, - и от милой, капающей словами как ядом, интонации её голоса, Ксавьеру хочется провалиться под землю. Вырвать себе глаза и сердце, в любой последовательности, и навсегда скрыться в сырости, – Вода не мне, если что. Умою её, не растает же? – К сожалению, нет. Уэнсдей чуть двигает бровью, выражая удивление. Мочит пальцы в холодной воде и ведет ими по нарисованному лицу, плотно сжав губы. Смотрит требовательно, вынуждая подчиниться. Кровавые следы один за другим исчезают с бледной кожи, оставляя то невыносимое, на что парень смотреть не готов. – Надеюсь, ты зовешь её не моим именем? Не хочу думать, что ты делал с моим изображением, пока я не пришла, - девушка поворачивает рисунку голову, и плещет водой в лицо, что та оскаливается, начиная подниматься в полный рост, – Сядь обратно. – О чем ты? – Ксавьер вмешивается, хватает свое творение за плечи и уводит в угол под рьяное рычание. Усаживает, смотрит грозно, как научился, и пинает ногой недоеденное животное, отвлекая внимание. – Она подняла платье, когда я открыла дверь. Какое у нее имя? – Уэнсдей отворачивается от рисунка в углу, скрещивает руки на груди и театрально громко вздыхает. Постукивает ногой по полу. – Постоянно так делает, - парень передвигает предметы по тумбочке, не в силах терпеть доносящихся из угла звуков и факта, что освещения достаточно, чтобы он видел всё происходящее. – Почему? Потому что похоть её собственный смертный грех. И его, видимо, тоже. – Не знаю. Я не рисовал её мозги, чтобы научиться читать её мысли. Вряд ли она вообще умеет думать, - кольче чем надо, пропитывая голос ледяным металлом, Ксавьер переводит взгляд на Уэнсдей. Будто злостью он может исправить свое растоптанное положение. Существо огрызается, повернув голову на парня, и специально громко, чтобы расслышал, хрустит костями, жадно впиваясь в сочащееся кровью мясо. Скалится, утирая рот рукавом платья, и садится ровно, теперь не отличимая от человека. – Так как ты её назвал? Ты проигнорировал меня уже несколько раз, а я не отличаюсь терпением, - Уэнсдей разделяет слова на четкие слога, поддаваясь вперед на стуле. И свой невысокий рост компенсирует грозным взглядом, – Её имя. – Косички, - краснея и отводя взгляд в сторону. Он не дал ей истинного имени, потому что оно не подходило совсем. Всё, что в рисунке есть от оригинала, это две чертовы косички. – Я ожидала услышать Четверг, но ты даже не смог пошутить. Обидно, конечно. На большее тебе фантазии и не хватило, не смотря на твой ум художника, - Уэнсдей поворачивается на стуле, задевая краешки губ улыбкой, и с излишней заинтересованностью смотрит на рисунок, – Что ж, Косички, как избавиться от тебя? – Хочешь убить её? – изумленно, отходя от тумбы, лишь чтобы загородить темный угол собой. Ксавьер сам не понимает своей реакции и сводит брови к переносице, обдумывая произошедшее. Делает шаг в сторону. – А ты разве нет? И попадает в то самое остановившееся от боли сердце. – Не уверен. В отличие от тебя она отвечает мне взаимностью, пусть и своеобразно, - убивая принесенных им животных, оставляя следы по всего его телу, лаская себя у него на глазах. Делая всё то, что, хвала, никогда бы не сделала Уэнсдей. – Если скажешь, что мои глаза посылали тебе сигналы, я подкину тебе в кровать красных муравьев и буду смотреть, как ты корчишься, - предупреждает девушка, поднимаясь со стула. Смотрит серьезно, поджав в эмоции губы, и руки уводит за спину. – В такие моменты жалею, что Косички не умеет говорить, - ухмыляется Ксавьер, глядя на перепачканное кровью существо позади себя. Если бы она умела говорить, он бы просто сошел с ума, не иначе. – Так значит, я спокойно могу свернуть ей шею? – уточняет Уэнсдей, подходя до опасного близко, но не к самой себе, к Ксавьеру. Встает напротив него, и поднимает голову так, чтобы заглянуть в глаза, – Или задушить её подушкой? Перерезать ей горло? Утопить в пруду? – Твоя воля, делай с ней что хочешь. – Я чувствую, как твое сердце обливается кровью, - девушка поддается вперед, холодным дыханием задевая шею Ксвавьера. И, он готов поклясться, улыбается его боли. Но он не отвечает. Обхватывает щеки Уэнсдей руками, и замечает, как отличается её кожа от жалкой, богопротивной копии. Нежная и ледяная, совершенно гладкая под его пальцами. Он наклоняется к её губам, не спрашивая и не требуя разрешения. – Не смей. Смеет, смелеет. Накрывает чужие губы своими и взмаливается в этом поцелуе, в её спешном ответе и пальцах, что обнимают его шею. Не замечают незаживающих полос и просто скользят до выпирающего позвонка. Они не целуются, они кричат в каждом касании губ. Задыхаются, отстраняются, касаются друг друга снова из снова, точно между ними единственный в мире кислород и они не хотят задохнуться. Ксавьер тянет её на себя, и его неуверенность в этом действии прекращается её волей, её властным взглядом, заставляющим с ухмылкой вернутся к неожиданно потеплевшим губам. Неосторожно перемещает руку с шеи на часто вздымающуюся грудь. И слышит разочарование в её коротком вздохе. Ощущает пальцы, впившиеся в собственное предплечье. Перехватывает её растерянный взгляд. На пустой угол, где серый дым рассеивается в воздухе.