Признания в любви кровью написаны

      Когда входная дверь закрылась и ступни опустились с крыльца на тропинку, Уэнсдей нечто прожгло спину. Словно из каждого окна этого вылизанного дома на неё смотрели тысячи недоброжелательных глаз. И ей это не понравилось: она ощущала чистую враждебность и больше ничего. Обычно во всём, что люди считали отвратительным, таилась какая-то красота. Кровавая, убийственная, тошнотворная или выворачивающая нутро наружу, и всё-таки красота.       Но от дома сектантов хотелось уйти поскорее и подальше. А может, это лишь было чувством похмелья после манипуляций сирены. Трезветь от мистического дурмана сложно.       Но Уэнсдей обернулась. Скользнула глазами вдоль каждого окна — никого. Чувство слежки тотчас пропало. Наверное, ощущение являлось обычным наваждением.       Она пошла дальше — и снова ощущение сотен чужих взглядов осело на плечи и придавило к земле. Ей определённо не нравились эти сектанты. Хотя и Гидеон мастер своего дела. Это она ценила. Дурить людей красивыми речами и иметь под рукой для должного эффекта сирену — профессионализм.       Но изощрённых убийств это не объясняло.       Когда она и Ксавье отошли на достаточное расстояние, уже до леса, петляя самыми странными путями, её так и не отпустило чувство слежки. Уэнсдей даже невольно прижала поближе к себе проклятую красную сумку, где Вещь уже листал дневник, и скосила глаза вбок, но снова никого не обнаружила.       — Мне кажется, за нами следят, — призналась она парню.       Тот качнул головой, но выражения его лица она не видела: он до сих пор так и не снял маску.       — Я думаю, они обнаружили пропажу дневника. Неудивительно, — и он вдруг прибавил фразу на языке жестов.       Она означала предложение спрятаться в его мастерской.       Уэнсдей кивнула. Хотя и знала, что, когда они дойдут, дневник Гидеона уже исчезнет. Какие бы чувства у неё ни вызывали сектанты, просто украсть дневник она не хотела. Это слишком опрометчиво. А Вещь мог незаметно вернуться в их дом и оставить дневник на том же месте, откуда он и исчез.       Пускай сектанты, когда найдут блокнот, подумают, что у них коллективная шизофрения. Хотя, если они и есть убийцы, у них и так диагноз похуже.       Вскоре Вещь действительно выскользнул из сумки и скрылся в ветвях.       В полном молчании, под гнётом липкого ощущения бездоказательной слежки, они дошли до покатого здания и как можно незаметнее в него скользнули. Возможно, это было очень глупо, но Уэнсдей было всё равно. Мастерская не её. Главное, чтоб их не убили раньше времени прямо в ней.       В глаза, стоило запереть за собой дверь, бросилось, что на диване лежала точно не мужская одежда. Чёрное строгое платье на белых пуговицах, длиной примерно до колена и с винтажным витиеватым воротником.       — Я подумал, тебе понравится. Не весь же день тебе ходить в этом? — без предисловий разъяснил Ксавье и указал на её нынешний наряд.       — Ты взял мне платье? — она нахмурилась.       — Давай только без слов про патриархат. Я захотел сделать тебе подарок. Просто так, — говорил парень, снимая с лица маску, а с затылка — шапку.       А Уэнсдей и не хотела ничего говорить про патриархат. В её сердце лишь заиграло то же чувство, что возникло перед вороньим балом. Это было даже приятно. Получить то, что называлось сюрпризом. Но не какую-то глупую вещь, а практичное готическое платье.       — Спасибо, — она взглянула на него без улыбки и кивнула.       У Ксавье что-то заблестело в глазах, и он улыбнулся. Ненадолго. И это подозрительно сказалось на ней: стало приятно, что на его лице появилось счастливое выражение. Конечно, совсем не такое, как когда он увлечённо рисовал, и весь мир для него обрывался за контурами картины, но было в его улыбке нечто, что разжигало крохотную спичку в сердце.       — Хочешь примерить? Я отвернусь, — он развернулся к стене, надел шапку обратно и, словно подражая Аяксу, натянул её до глаз.       Уэнсдей не стала возражать. Тут же сняла с себя дурацкие украшения, берет, парик и сразу после стянула одежду. Оставила только обувь и колготы. Даже вытащила из глаз линзы и порвала их. Потом оделась в подаренное платье. Оно оказалось холодным и узким. Село идеально, без единой лишней складки. Единственное, что мешало — распущенные волосы. Но никаких резинок, чтоб заплести косы, поблизости не было.       — Можешь поворачиваться.       Парень тотчас снова снял с себя шапку, а заодно и куртку с цепью, развернулся к ней и пристально рассмотрел. Реакция на нормальное платье у него оказалась интереснее: его губы содрогались в улыбке, и он неловко заправил руку в волосы. Но затем тряхнул головой и просто присел на диван, то бросая на неё взгляд, то отворачиваясь. Интересное поведение.       — Ну, что ж… прочитаем, что написано в этом дневнике? — предложил он, очерчивая пальцами складку меж бровей.       — У меня его нет, — последовало полное непонимания молчание. — Вещь сейчас его возвращает на место. Если он не оплошает, то скоро вернётся.       — То есть он уже прочитал дневник? — Ксавье убрал руки с лица, и его губы растянулись в странной улыбке.       — Да.       — Что ж… — он, качая головой, сложил руки на груди. — Тогда не хочешь поговорить о впечатлениях от этой секты? Ну, точнее, о том, что ты о них подумала…       — У нас нет доказательств, но я думаю, что они и есть убийцы. Видел маму Бьянки? Ей же вообще плевать на смерть дочери. Моя мать и то реагировала бы более остро. Даже куда более остро.       — Да, я это заметил, — кивнул Ксавье. — Надеюсь, в том дневнике будет важная информация.       — Если не будет, надо будет ещё раз в их жилище забраться. Но тайно.       — А если нас обнаружат?       — Тогда я их щадить не буду. Даже если они не убийцы, они мне не нравятся.       Ксавье хохотнул и непонятно взглянул на неё.       — Что-то ещё сказать можешь?       — Мне кажется, мама Бьянки использовала на нас свою силу.       — Это точно. У меня были ровно те же чувства, когда сама Бьянка меня дурила, — он поморщился, словно кто-то ворошил острым предметом его кишки.       — Что ж, тогда это мы знаем наверняка. Но больше мы ничего наверняка не знаем. Зато услышали проповедь про гедонизм, — резюмировала Уэнсдей и откинулась на спинку дивана.       Её раздражало, что расследование продвигалось слишком медленно. Если ещё и её кража дневника окажется бессмысленной… кто-то точно умрёт от её рук.       — Может, ты наконец расскажешь о своей книге подробнее? Пока мы ждём возвращения Вещи, — предложил Ксавье.       Уэнсдей не нашла причин проигнорировать его. Особенно если вскоре она погибнет. Чего бы и не пересказать другу одну из своих историй? Может, это введёт его в забавный первобытный ужас.       Она начала рассказ тут же — сразу с убийства. Первым предложением, что сорвалось с её уст, стало: «Холодное лезвие врезалось в плоть, отделяя её от кости». Но это не произвело должного впечатления на Ксавье. Он только хмыкнул.       Но когда она начала рассказывать о главной героине, расследовании и о своих мыслях — парень заслушался. В его глазах блестел неподдельный интерес. И стоило признать, наблюдать за такой реакцией оказалось даже интереснее, чем за ужасом и паникой.       Потом Ксавье поднялся с дивана и, продолжая слушать, достал краски и кисточку. Не говоря ни слова, он раскрыл альбом с обычными листами А4 и стал выводить быстрые иллюстрации ко всему, что она рассказывала. Несколько мазков — и появлялись вполне чёткие образы. Он нарисовал даже мальчишку, что играл в футбол отрезанной головой.       И вновь его внешность переменилась, но ещё сильнее, чем днём. Ксавье не просто рисовал — он слушал её. Их творчество объединилось. Соединилось, как две половины садовых ножниц, отрезающих кому-то конечность. И это делало парня необычным. Уэнсдей даже сказала бы, что красивым. Как описывали красоту античные философы. Он подходил под те описания.       Лицо стало сосредоточенным, как и утром, с чёткими линиями задумчивых морщинок на лбу, но губы застыли в полуулыбке. И полузакрытые глаза блестели… в суженных — не расширенных — зрачках отражались детали и элементы его картин, но поверх ложились блики удовольствия. Так блестели глаза у Энид, когда та слушала любимые мелодии.       Вскоре Уэнсдей дошла до рассказа о поцелуе персонажей книги. Она думала сначала, что ни за что не упомянет об этом, но в творческом порыве ей стало всё равно, что рассказывать. Главное — получать отклик на свои слова в виде картин. И знать, что Ксавье рад создавать эти иллюстрации. И что он рисовал ровно то, что она представляла…       Никогда раньше она не замечала, сколько общего у неё было с этим парнем на фоне всех различий. Её фантазии словно передавались ему сверхъестественным путём, и он изображал все самые важные детали, ничего лишнего.       И демонстрировать на бумаге поцелуй между героями он не стал. Наоборот, отложил альбом и поднял на неё взгляд. Теперь в его суженных зрачках отразилось её лицо, будто оно являлось его очередной картиной. И она продолжала рассказывать… даже вдалась в подробности того поцелуя, которых не отразила на бумаге. А свои глаза не отрывала от его. Удивительно — он тоже почти перестал моргать.       Завершив описание, Уэнсдей замолчала, но не переставала смотреть на Ксавье. Творчество дало нечто странное и неправильное, но этому чему-то не хотелось противиться. Подсознание знало — это правильно. Так и должно было быть.       Она ничего не сказала — просто положила левую руку ему на затылок и, впервые за разговор закрыв глаза, быстро поцеловала. Его губы оказались пересушенными и приятными. Ей не нравилось что-то преисполненное жизнью.       Тотчас Уэнсдей отстранилась. Она не знала, зачем поцеловала его. Но знала, что это правильно.