Признания в любви кровью написаны

На следующий день после кровавого полнолуния

      Донован Галпин ненавидел свою жизнь. Ему претила только мысль, что его сердце продолжало биться, невзирая на все несчастья. Каждую ночь, напиваясь дешёвым пивом и проваливаясь в сон, он всем сердцем надеялся на резкую его остановку: больше никогда не пришлось бы вставать с постели и тонуть в пучине злостной яви. Он искренне молил о милости в облике смерти. Но никакая высшая сила не одаривала его желаемым. Гнусная жизнь, утопленная в бесконечно тёмных водах, как где-то на дне океана, не желала оборваться.       После кровавого полнолуния он не хотел больше молить о смерти, полагаясь на внезапную милость богов. Понял — мученически ждать прихода своего естественного конца — прямой путь к затхлой темнице безумия. А ему хватило и Тайлера, любимого и единственного сына, ставшего узником сего страшного феномена. Сумасшествие и звериное нутро сделали в сущности замечательного подростка страшным убийцей и чудовищем даже в человеческом облике. А финал всё равно один — смерть.       Донован решился не терзать собственную душу безумием, — она и без него истекала нездоровой густой кровью, — а умереть в частичном здравии. Его рука уже наловчилась приставлять холодный корпус пистолета к виску. Единственное, он ждал похорон сына. Решил — как только прах зароют, он отыщет укромное местечко и умрёт.       Исполнит прихоть души, не даст ей совсем растерять связь с реальностью и избавит мир от себя — чтоб не сделать новых ошибок. Безграничная любовь к сыну уже окропила его руки кровью, но понял он это чересчур поздно. А в итоге всё равно остался без отпрыска. Возможно, так высшие силы руками Ксавье Торпа покарали его за непростительные ошибки.       И Донован был за это благодарен мальчишке. Как и всем неверморцам.       Ожидая смерти от собственных рук, он наконец принял изгоев. Всех, вплоть до Уэнсдей Аддамс, этой маленькой хмурой занозы, которой не посчастливилось пострадать частично от его рук. Но он же не знал, что её похищение чуть не закончится смертью… ему обещали иное. Но вины его это не лишало. Из-за него пострадала странная, но по-особому очаровательная девочка.       Из-за начатых им действий чуть не погибла и Энид Синклер. А девочка-оборотень и вовсе была миловидным и безобидным созданием.       Его помешательство сгубило двух сирен и какого-то мальчишку-пчеловода.       Обессилев, он откинул в сторону десятую опустошённую банку пива и достал мобильный телефон, настрочив краткое сообщение Ксавье Торпу. Стоило ему сообщить, что Тайлер и вправду погиб. Поблагодарить мальца за эту услугу.       Донован почти отбросил телефон прочь вслед за банкой пива, но на экране высветился номер его коллеги. А он предупреждал — не тревожить его без особого повода. Им могла быть только катастрофа — уточнение, что он озвучил всем.       Поколебавшись несколько секунд, удалось совладать с желанием сбросить вызов.       — Что? — пьяный и озлобленный на всё голос напомнил рык.       — Шериф, тут такое дело…       — Говори уже.       — Тайлер исчез из морга.       Он ничего не сказал в ответ. Физически не мог. Какая-то часть души умерла — не захотела вникать в происходящее. Воскреснуть из мёртвых Тайлер никак не мог — отцовское сердце так чувствовало. Они. Это они его выкрали. Возможно, таким и был их план изначально. Подговорили сошедшего с ума мальчика убить самого себя руками Ксавье Торпа — иначе откуда Тайлер ещё знал о том ритуале передачи воспоминаний? — с целью потом зачем-то украсть его тело. После тех событий давеча с воскресшим мертвецом… возможно, и Тайлера хотели воскресить. Только непонятно, зачем.       И части тел тех детей им были нужны для этого ритуала. А возможно, что и нет.       Но одно Донован понимал отчётливо — никто и никогда не собирался излечить его сына от хайда и безумия. Они просто обманули его. Играли на отцовских чувствах, заставив поспособствовать убийствам несчастных изгоев. Теперь он даже не мог понять, как пал так низко… хотя недавно всё казалось логичным. Только кровавое полнолуние вернуло всё на круги своя. Но уже было поздно.       — Приедешь сейчас? — спросил голос коллеги.       — А? Да, приеду. Только… задержусь. Ладно, всё, до встречи, — и он сбросил вызов, борясь с желанием отправить телефон махом в стену, а после сломать саморучно всю мебель в доме.       Он слышал, как что-то трещало, но сомневался, что что-то извне. Скорее до его ушей доносились звуки разрушения собственной души.       Давясь слюной, он закинул голову назад и едва не откусил кончик языка. Кое-как совладав с собой, Донован снова обратил внимание на телефон и, уже слыша не треск, а хлопки, словно вдали что-то взрывалось, отыскал злополучный номер, звонки с которого разрушили ему жизнь окончательно. И по ту сторону которого почти всегда отвечали разные голоса. Либо это правда были разные люди, либо один человек умело менял себе голос технологиями. Впрочем, он не искал ответа на этот вопрос.       Ему ответили быстро — успело раздаться только два гудка. А третий издало его сердце, когда с той стороны прилетел женский голос.       — Какие-то вопросы, шериф?       — Зачем вы украли труп моего сына?       — Что? — голос прозвучал удивлённым, но после озлобленно хмыкнул. — Боюсь, это они.       — Кто?       — Те, кто рушат все наши планы.       — Не больше, чем вы разрушили мою жизнь. Обманули.       — О, так вы не полный идиот? — девушка или женщина усмехнулась. — Мы отблагодарим вас за помощь, не беспокойтесь. Вы нас ни разу не подвели.       — И тем я убил нескольких детей.       — Ну не вы же их убили лично? Не присваивайте себе чужих заслуг.       — Что с моим сыном? — прервал её Донован.       — Я уже сказала. Я к этому не причастна.       — Так кто же эти они? Просвети меня! — взрывы стали ближе, начиная закладывать уши.       — Нет.       — Я устал от этих игр, — всё вокруг стало содрогаться от ненастоящих оглушительных звуков. — Я прекращу утаивать информацию. Дело дойдёт до всех высших инстанций. Со всем, что я знаю, — в трубке послышались гудки.       Озверев, он всё-таки кинул злополучный телефон в стену и закричал, озвучивая каждый взрыв, рвущий на части его душу. Ему не стоило обозначать вслух идею раскрытия части тайн об убийствах. Это был глупый порыв… идиотский и ничем кроме бури в душе не обоснованный.       Ему хотелось верить, что он гнил и молил о смерти в частичном здравии, но нет. Он уже давно ничем не лучше сына. Только собственное безумие осознать оказалось куда сложнее.       Донован не удивился, когда в комнату беззвучно проникло существо. Он поднял на неё безучастный взгляд и даже не пошевелился. Она была в форме ученицы Невермора. Обычная девчонка, не старше восемнадцати лет на вид. Только её руки в перчатках, а в них — чёрный корпус пневматического пистолета.       — Шериф, вы всё-таки идиот, — заключила она холодно.       — Тебя подослали меня убить? — качая головой, Донован усмехнулся. — Девочка, не марай руки убийством. Я сделаю всё сам.       — Не пытайтесь меня перехитрить.       — Я и не пытаюсь, — он закрыл глаза и поднял спрятанный в кобуре на поясе пистолет, уже интуитивно приставив его к виску.       Тело не дрогнуло от холода, наоборот — по нему растеклось тепло предвкушения, без страха или каких-либо чувств.       Один взрыв в душе, за ним ещё один, а на третий палец наконец зажал спусковой крючок. От грохота мир задрожал, а душа наконец рассыпалась в прах.       Всё закончилось.

***

Настоящее время

      Если дьявол существовал, она наконец поняла, в чём он прятался. В больницах. Высший психологический садизм системы образования восхищал, но не шёл в сравнение с системой здравоохранения. То — не садизм, а истинный лик вселенского зла. Столько мучеников вокруг себя она никогда не видела. Даже когда проводила опыты над муравьиными семьями в несколько тысяч особей или вскрывала на живую беременную крысу.       За пять дней, прошедших с момента пробуждения, Уэнсдей стала грезить об одном — сбежать. Предпочтительнее жить в какой-то берлоге, нежели медленно гнить в медицинском аду под постоянным действием обезболивающих и чутким надзором всех подряд, кто не воспринимал её всерьёз. Её видели слабой больной девчонкой и заставляли терпеть омерзительные процедуры. Может, пришлось бы ей ощущать все прелести заживления ран без обезболивающих, ей бы даже понравилось. Приятно наблюдать за метаморфозами с ранениями и сопутствующими симптомами. Но даже этой милостью её никто не желал одарить. Говорили, якобы ей лучше быть заторможенной, спать по двадцать часов в сутки и забывать сказанное секунду назад, но без боли.       Идиотская система, подстроенная под слабых и глупых существ.       Конечно, она выздоравливала — и это почти единственное, что вынуждало её и дальше терпеть эти унизительные и никак не приятные пытки.       А второе — то, что её вновь хотели похитить. И от этого почему-то спину бросало в жар. До отслоения кожи неприятное чувство.       Но она знала, что никакая охрана не спасёт от этих людей. Знала отчётливо.       Впервые за долгое время, её вновь стали преследовать видения. Она касалась собственной кушетки и видела, как её без сознания похищают. Какой-то ненастоящий медик, чьё лицо укрыто маской до самых глаз. Рядом пищал электрокардиограф, сообщая, что якобы её сердце перестало биться. Но Уэнсдей видела оторванные электроды.       И хотя спину покрывало липким потом, она уже с нетерпением ожидала того момента.       Чтоб обмануть похитителей.       — Ты сошла с ума, да? Ксавье, твоя девушка совсем рехнулась, — возмущался Аякс, когда всю компанию её как бы друзей запустили к ней в палату на двадцать минут.       — Она не моя девушка, — буркнул тот. — Но ты прав. Этот план слишком опасен в принципе, но сейчас — особенно!       — Если тебе на наши страдания из-за тебя плевать, то хоть о себе подумай, Уэнсдей! Или тебе настолько интересно, что идёт после смерти?! — Энид нервно прыгала на костылях из стороны в сторону и царапала их поверхность когтями.       Их тревогу можно было назвать милой, если бы Уэнсдей знатно не устала от этого дела. Жизнь увлекательной не стала, а превратилась в катастрофу. И хотелось всё закончить.       — Я уже всё решила. Вам остаётся только мне помочь.       Тогда взревел Ксавье. После ранения его щёки дистрофично впали совсем куда-то вовнутрь, а глаза, как у человека после поражения слезоточивым газом, всегда пестрели красным и слезились. Он резко вскочил, и несколько удлинившихся прядей выскользнули из гульки на затылке. Надёжно фиксировать волосы он точно не умел.       — Я ни за что на это не соглашусь. Тебя уже и так чуть не убили!       — То был Тайлер. А он совершил суицид твоими руками… — она не продолжила: поняла, что выдала себя. Зато появился повод рассказать о возвращении воспоминаний.       Но Ксавье отшатнулся, вперив на неё разочарованный, а может, озлобленный или просто грустный взгляд.       — А ты говорила, что ничего не помнишь, — буркнул он и отвернулся.       — Я постепенно вспоминаю, что видела, когда была в коме, — и что же тогда такого с ней и с ним случилось, что это его так тревожило?       Но, похоже, парень не поверил, что она действительно не помнила. Отведя от него взгляд, Уэнсдей сочла нужным оставить эту тему — и так встречи с настоящим Ксавье во сне её не очень интересовали, а вдобавок перед глазами стояло дело поважнее.       — Я так понимаю, вы не собираетесь мне помогать? — спросила она безучастно у друзей.       Они не ответили.       — Меня похитят. Это факт.       — Если это факт, то меня, скорее всего, убьют, — безрадостно хмыкнул Ксавье.       — Раз уж тебя не убил газ, убивший более миллиона человек за четыре года в одном только Аушвице , то у меня есть сомнения в том, что тебя возможно убить. Но я могу ошибаться.       Парень скосил на неё неопределённый взор и покачал головой. Почему-то от этого на языке возник кислый привкус, словно ей не хотелось, чтоб Ксавье так на неё глядел.       — В любом случае, что с вашей помощью, что без, я уже всё продумала, — заключила хмуро Уэнсдей, и как раз в этот момент в палату зашла медсестра, с вежливой до тошноты улыбочкой попросив всех убраться восвояси.       — Не делай глупостей, прошу, — с ярко выраженной мольбой попросил Ксавье, прежде чем медленными шагами покинул палату.       — Послушай его. Он тебе желает только добра. Хотя ты доставляешь ему очень много боли, — напоследок бросил Аякс и взглянул на Энид, что не двигалась с места.       — Я догоню. Хочу кое-что сказать Уэнсдей.       Горгона недоверчиво нахмурился, но вышел.       Энид же быстро достала что-то из кармана. В её кулаке блеснул кулон с буквой «W», прежде чем она спрятала его обратно, а вместо достала какой-то плетёный чёрный браслет.       — Я сама сделала. Это тебе подарок, — протянула она с улыбочкой и незаметно подмигнула.       — Да… спасибо, — сказала Уэнсдей и надела его на свободную от капельницы руку.       После подруга, ничего не говоря больше, запрыгала на костылях прочь.       Но Уэнсдей в покое не оставили — пришли врачи, назначив ей с десяток новых процедур. И снова накачав её обезболивающими…       Вновь не позволили в трезвом рассудке насладиться мучениями.