Признания в любви кровью написаны

      Впервые в жизни тело дрожало, обдаваемое ледяными струями, беспощадно смывающими с кожи защитный покров тёплого пота. Боль терзала, но не доставляла никакой радости: казалось, плоть могла в любое мгновение устремиться вслед за холодной водой, медленно и мучительно отслаиваясь от костей. И всё же Уэнсдей стойко выдерживала натиск обжигающего потока.       Не проворачивая ручку, чтоб уменьшить напор или изменить температуру на более комфортную, Уэнсдей медленно сползла спиной по влажному кафелю и присела, подставляя лицо прямо под хладные иглы, кои врезались даже в глаза. Но она упрямо не позволяла себе сомкнуть век, созерцая, как полупрозрачная пелена, будто какая-нибудь мигательная перепонка застилает беззащитную поверхность глаз.       Весь спектр неприятных ощущений отвлекал её от тянущей боли в животе, напоминающей ту, что её сопровождала раз в месяц до тех времён, пока по вмешательству Тайлера у неё не пропали бесследно менструации.       Невольно она коснулась живота. Какие-то девушки кричали об адских муках во время и после первого раза, а другие распинались об ощущении бабочек в животе, а у Уэнсдей там какие-то когтистые упыри царапали матку изнутри и сворачивали маточные трубы. В остальном — ничего необычного. Во влагалище — ни боли, ни странных новых ощущений.       Представляя на своём месте Вайпер, Уэнсдей подумала, что если бы описывала её ощущения, то там прослеживалась бы положительная, в общепринятом значении, динамика, и её эмоциональный фон можно было бы описать одним словом: радость.       Несмотря на боль в животе и ворох мыслей о другом, она не жалела, что решилась на секс с Ксавье. Чёрное сердечко и вовсе стучало так громко и безудержно, что только стук струй холодной воды и мог заглушить его полный радости припадок.       Но его счастье не могло завладеть всею душой: странное чувство упиралось в жёлтую ленту в паутине души. И хотя эта лента пыталась сообщать, что она только за эти эмоции, Уэнсдей мгновенно вспоминала о Сольейт. И о другом человеке, который также мог ассоциироваться с жёлтым. Юджин Оттингер. Мальчишка, который своей смертью смог вызвать в ней ту волну боли, что довела её до истерики. Уэнсдей старалась не вспоминать о том позорном происшествии, но и отрицать факт, что оно случилось, не могла.       Два самых ярких человека в её жизни погибли. Несчастного Юджина и вовсе убили так же просто, как пешку, от которой шахматист не брезгует избавиться. А Сольейт Уэнсдей до последнего считала подозрительной личностью. А эта девочка отдала свою жизнь ради неё.       Аддамс больше не ненавидела жёлтый цвет, считала его даже хорошо сочетающимся с чёрным, но всё-таки это яркое недоразумение тянуло за собой полосу смертей. Смертей тех, кто заслуживал жизни.       Пока Гидеон Ришар просто сидел в тюрьме, а Патрисия Торп и вовсе разгуливала где-то по планете Земля. Что ж, Гидеон хотя бы носил жёлтый браслет своей секты. Нашлось у жёлтого цвета и что-то хорошее.       — Эй, ты там в порядке? — Ксавье постучал в дверь и, кажется, открыл её.       Но Уэнсдей не видела: душевую кабину отгораживала задёрнутая штора.       — Я думаю о бренности и бессмысленности нашего бытия и пытаюсь прийти к умозаключению, что из себя представляет жёлтый цвет. А ещё пытаю себя холодной водой. Странно, но мне это не нравится, — отчеканила она медленно.       — Ясно, всё в порядке, — хохотнул Ксавье. — Но всё же советую тебе вылезать, а то мы так на бал не успеем.       — А нам туда надо?       — Ты так и не станцевала со мной вальс. Ну или хоть что-то, — намекнул парень, и дверь закрылась.       Несколько минут Уэнсдей продолжала подставлять тело ледяному потоку, но вскоре встала и быстро закрутила ручку. На голову опало ещё несколько капель, прежде чем она вышла из душа.       В ванной Ксавье висело несколько полотенец. Сомневаясь, что он против, — а если против, её эта мелочь не волновала, — Уэнсдей завернулась в самое тёмное из них, безжалостно отжала влагу с волос и вышла в комнату.       Парень, уже одетый в чёрно-жёлтый костюм, сидел на кровати, скользя суженными зрачками по листу, исписанному печатным текстом. По фактуре бумаги Уэнсдей отличила свою рукопись. А маленькая клякса на уголке листа сообщала, что он читал ровно центральную страницу её романа.       — Ты читаешь мою книгу, — сказала она, и парень оторвал взгляд от листа. Его зрачки тотчас расширились, а на щеках появились ямочки.       — А сама Уэнсдей Аддамс стоит в моей комнате, в одном полотенце, с распущенными волосами и без макияжа. А до этого сама Уэнсдей Аддамс переспала со мной. Но при этом я всё ещё не дочитал её подарок мне. Некрасиво получается, — продолжая улыбаться, он аккуратно отложил лист на тумбочку.       За бережное отношение к её творению Уэнсдей почти захотела снова слиться с Ксавье в поцелуе.       — Ты читаешь достаточно быстро, что похвально. Я думала, ты читаешь не быстрее среднестатистического человека.       Он хохотнул, улыбаясь ещё шире.       — Ты можешь снова создать платье? — спросила резко Уэнсдей: не видела смысла продолжать диалог об её книге, пока та не дочитана.       — Я уже, — он кивнул на другую половину комнаты: там, на пустой кровати, где отсутствовало даже постельное бельё, лежал роскошный чёрный наряд.       Произнести «спасибо» не удалось, но она кивнула.       — Мне надо привести себя в порядок. Одолжи мне каких-то вещей, чтоб я добралась до своей комнаты. Непрактично бежать с мокрой головой в платье, которое может исчезнуть в любую секунду.       Ксавье поднялся с кровати и покачал головой.       — Может, ты уже обсохнешь тут, а потом в платье дойдёшь до своей комнаты?       — Я это не надену, — Уэнсдей демонстративно подняла с пола своё бельё. — Я не ношу грязные вещи.       — Ты можешь залезть рукой в труп, но свои же ношеные трусы ты не наденешь? Интересно, — Ксавье, кажется, попытался говорить так же холодно, как она, но не выдержал и засмеялся.       — Именно, — смысла это отрицать не было.       Продолжая смеяться, Ксавье подошёл к шкафу и достал оттуда какое-то своё чёрное худи и спортивные тёмно-серые шорты.       — Так подойдёт? — поинтересовался парень, аккуратно положив одежду на кровать. — Всё чистое и неношеное.       — Да, — Уэнсдей кивнула и сняла с себя полотенце.       Тотчас на её голое тело упало два округлившихся, но, кажется, чересчур довольных глаза.       — Ты теперь так будешь делать постоянно? — спросил он неловко, однако взгляда не отвёл.       — Я занималась с тобой сексом и не вижу смысла прятать от тебя своё тело, которое ты уже видел, — откликнулась невозмутимо она, надевая на себя толстовку Ксавье.       Она висела на ней мешком и опускалась едва ли не до колен, а плечи спадали. Уэнсдей не любила одежду не по размеру, ей это казалось неопрятным. Но почему-то в одежде этого парня ей было удобно.       Следом она натянула шорты, и верёвки на них пришлось затянуть максимально. И всё равно они держались неуверенно на её выпирающих бёдрах. И ей было на это всё равно. Одежда Ксавье — до отвращения удобная.       — Ну, я пошла, — она взяла платье в охапку и приблизилась к окну, не собираясь передвигаться в таком виде по мужскому общежитию.       — Ты уверена? — спросил неуверенно парень сзади, пока она отпирала створку окна.       — Да, — она подняла раму и обернулась к парню.       — Когда будешь готова, напиши мне, хорошо? Я тебя встречу.       — Я подумаю.       — Ну… можно тебя хоть на прощанье поцеловать? — он приблизился к ней почти вплотную.       — Да, — и он тотчас притянул её к себе, быстро поцеловав в губы.       Не позволив ему ничего больше, Уэнсдей выскользнула в окно.

***

      По дороге ей никто не встретился, а в комнате Энид не оказалось. Всё прошло бы куда успешнее, если бы из-под её кровати не вылез Вещь. И проклятый придаток не мог проигнорировать её внешний вид и не озвучить свои соответствующие действительности предположения. Оттого Уэнсдей едва сдержалась, чтоб не сломать ему какой-нибудь палец.       — Ничего не произошло, — сказала она, заходя на половину комнаты Энид — у яркой подружки, конечно же, где-то завалялся фен.       — Ты в его одежде. С мокрой головой, — застучал пальцами сильно разговорчивый немой друг.       — Не лезь не в своё дело.       — Почему мне кажется, что у тебя было что-то горяченькое с Ксавье?       — «Горяченькое»? — она нахмурилась больше обычного. — От Энид таких фразочек набрался? И нет, ничего не было.       — Было-было, — протянул насмешливо придаток.       Уэнсдей тогда как раз подняла из обилия барахла подруги фен.       — Заткнись. Иначе я заполню раковину водой, включу фен, кину его в воду, а тебя за ним. Понял, Кристофер Торп?       Вещь дрогнул.       — Не называй меня так.       — Буду молчать в обмен на твоё молчание, — холодно заключила она и ушла сушить волосы в ванной.