Признания в любви кровью написаны

      Любила ли Уэнсдей Рождество — она не могла точно ответить. Но вся семья, от родителей и Вещи до её мужа с сыном, могли хоть душу продать за празднование сего безобразия. Им это было делом обычным. Им действительно нравилось. Ей же приходилось мириться — семейная жизнь оказалась постоянным компромиссом. Но зато Ксавье пришлось отставить свои нелепые яркие добрые праздники и променять рябящие ёлочные игрушки и тошные гирлянды на паутину, изысканные тельца пауков, черепа, обезглавленных кукол и изящные линии свечей.       Праздновали они Рождество всегда в уюте.       Который последние два года предпочитал хозяйственно наводить сын, отсылая прочь даже штат прислуги и дизайнеров, которых без спроса ежегодно приглашал Ксавье. Также Мартер не забывал мрачные инсталляции разбавить какой-то жёлтой нелепицей, оправдывая себя, мол, Уэнсдей сама носила на шее жёлтый шарф и должна ценить сочетание чёрного с жёлтым. Она и ценила эти пчелиные оттенки, но отпрыск частенько перебарщивал. Приходилось научиться следить за ним исподлобья. Уэнсдей соединяла два дела — читала книгу и периодически поглядывала за хозяйственным ребёнком. Ей не нравилось отвлекаться от изучения нового, но за девять лет материнства пришлось овладеть навыком мультизадачности. Иначе было не выжить.       Когда она в юности считала, что никогда не станет женой и матерью — она была до одури наивна. Это оказалось столь искусной пыткой, что терпеть её — особый вид наслаждения.       И ныне она, утонув в кожаном кресле, читала книгу, пока вокруг носился Мартер.       — Мамочка, а мы будем сжигать ёлку? — опешив от намёка на возмущение, что жгло калёными иглами нутро, Уэнсдей оторвала взгляд от страниц книги и вперила его на сына.       Он с невозмутимостью на лице садил на ветки нелепых плюшевых пауков. Словно не сказал мгновение назад ничего ужасного.       — Ты хочешь остаться без матери, Мартер Торп-Аддамс? — бросила она и выгнула вопросительно бровь, хотя сын даже не повернулся к ней.       — Ну нравится мне тебя так называть. Энид, вот, не возмущается, когда Фрайдей её так зовёт, — парировал Мартер, и Уэнсдей ощутила, как у неё дрогнул неприязненно уголок губы.       Порой её замечательный сын давал подобные противные осечки. Впрочем, стоило примириться, что ничего идеального не существовало. Даже её собственный сын, как бы ни был горячо ею любим, идеалом не являлся.       Она вздохнула.       — Да, мы сожжём ёлку.       Мартер наконец повернулся к ней и обнажил в радостном оскале ряд сверкающих зубов.       — На Рождество? — осведомился он, улыбаясь шире.       — Пусть постоит хотя бы до Нового Года, — рассудила Уэнсдей и опустила взгляд обратно на страницы книги.       — Ура! Папа, на Новый Год мама разрешила устроить шоу! Ёлка будет красиво гореть! А потом ещё приедут пожарные и будут её тушить, да?! — прерадостно затараторил сын, и из дальнего угла комнаты донёсся усталый вздох Ксавье:       — Я только месяц назад ремонт в этой комнате сделал… — интуитивно Уэнсдей подняла книгу выше, чтоб скрыть за неё весело дрогнувшие уголки губ.       — Обновления — это хорошо, папа.       — Может, мы лучше поедем кататься на лыжах? Уэнс, Аякс с Энид приглашают, — прежде чем она успела обдумать предложение, Мартер поспешно поинтересовался:       — А Фрайдей там будет же? — через его тон сквозила надежда, и уголок губы Уэнсдей опустился — она не находила ничего очаровательного в детской дружбе или приторных влюблённостях. Но она не была властна над чувствами сына.       И была сама совсем не против провести Рождество в холоде горнолыжного курорта. Да и с четой Петрополусов всегда было о чём вести беседы. Они виделись редко, почти никогда, но все встречи запоминались.

***

      — С каждым годом ты всё краше, подруга! — Уэнсдей зажмурилась и позволила Энид стиснуть себя в тугом кольце объятий. — И костюм такой стильный… а дашь инстаграм мастера? Или название магазина?       Поморщившись, Уэнсдей осторожно отдалила от себя Энид и отрицательно мотнула головой. Она сделала заказ в каком-то ателье, но сразу, когда ей доставили одежду, предпочла забыть и номер, и адрес мастерской. Они переборщили с жёлтым. Капюшон обрамлял жёлтый, как оперение цыплёнка, мех, а резинки, плотно прилегающие к лодыжкам и запястьям, неприятно рябили в глазах. Вкупе с её шарфом получался переизбыток желтизны. Но Энид, вероятно, нашла бы общий язык с любителями ярких элементов.       — Спроси у Ксавье, может, он знает, — предложила Уэнсдей, и Энид вмиг метнулась в сторону.       Что ж, зато избавила от необходимости говорить с ней по дороге. Они собрались в пункте отправки кабинок канатной дороги — обходные пути к горнолыжной базе были излишне сложными. Уэнсдей бы была не против оставить автомобиль посреди заснеженного леса и пойти дальше своим шагом, но Энид с Аяксом настояли, что для их дочери это слишком трудно. Хотелось возразить, что Фрайдей вырастет слишком изнеженной, но их сторону неожиданно принял и Ксавье — это после того, как они спасали свои жизни, Невермор, убегали от аборигенов и порой ночевали на улице! — и Мартер. Сын стал просить покатать его на канатной дороге, якобы это интересней приключений в заснеженном безлюдном лесу, где можно замёрзнуть до смерти.       Уэнсдей пришлось сдаться — таковы они, семейные компромиссы.       — Мам, а можно будет нам с Фрайдей на самую сложную трассу? — поинтересовался Мартер, и Уэнсдей нахмурилась.       — Какие глупые вопросы пошли, Мартер Торп-Аддамс, — возмутилась она. — Если я не увижу тебя на опасных маршрутах — я буду разочарована.       — Никаких опасных маршрутов! — где-то сзади взвизгнула Энид, но Уэнсдей окинула заговорческим взглядом двух детей перед собой и шёпотом добавила:       — А твоей маме мы ничего не скажем, — кивнула она Фрайдей.       — Поехали уже давайте! — крикнул вдруг Аякс, и Уэнсдей обернулась: муж Энид, закинув на себя многочисленные рюкзаки и волоча огромный чемодан на колёсиках, метнулся к красной кабине, с присыпанной снегом крышей и обилием лавочек внутри.       Кивнув, Уэнсдей зашла в кабину следом, а Мартер вместе с Фрайдей поспешили с ногами взобраться на места у окна и заинтересованно припали носами к стеклу. Словно им скоро должно уже было не десять лет поисполняться, а пять. Но, впрочем, Мартер демонстрировал отменные знания в разных областях и заслуживал дурачиться в свободное время.       — Надеюсь, я не поломаю все ноги, — рядом с ней присел Ксавье.       — Поломанные ноги как-то помешают твоей основной деятельности? — она обернулась к мужу и демонстративно подняла уголок одной губы. Так, что это выглядело оскалом.       — С поломанными ногами не побегать в одном пальто по замёрзшему и безлюдному лесу, — брови Уэнсдей изумлённо поползли вверх. — Ты что думала, я забыл про предложение про лес? Я просто хочу сходить туда только с тобой. Замерзать до смерти с тобой не страшно, знаешь ли.       Кабинка двинулась вперёд, а Уэнсдей широко улыбнулась, даже не пытаясь этого скрыть.

***

      — Пошли уже праздновать скорее! — возмутилась Энид в десятый, кажется, раз, но уже упёрто — обогнав Уэнсдей, она пронеслась дугой и затормозила прямо перед ней.       Пришлось экстренно сворачивать и тормозить, только бы не сбить наглую и, пожалуй, дурную подругу с ног и заодно не перевернуться самой. Не для того весь предыдущий день Уэнсдей исследовала все сложные тропы и не заработала ни единого синяка.       — Ну наконец-то! — вскрикнула Энид радостно. — Уже темнеть скоро будет. Пошли за стол.       — Тебе так напиться не терпится? — Уэнсдей нахмурилась.       — Да я голодная! Целый день катаемся! — вспыхнула Энид и тыльной стороной ладони с зажатой лыжной палкой демонстративно прошлась по блестящему от пота лбу. — Пора отдохнуть…       — Хорошая идея. Сочельник сам себя не отпразднует, — будучи отвлечённой на беседу с Энид, Уэнсдей заметила своего мужа только когда его рука легла поверх её плеча, чуть надавливая. Ксавье поспешил напомнить об их глупой договорённости, мол, раз их пригласили Энид с Аяксом, стоило их слушать хотя бы иногда.       — Раз ленивые такие — то пошли, — вздохнув, согласилась Уэнсдей.

***

      — Мамочка, а можно глинтвейна? — на стул с ногами взобралась Фрайдей и постаралась дотянуться до искусственно состаренного котелка с красной жидкостью, укрытой кувшинками нарезанных апельсинов.       — Фрайди, это только для взрослых, — удивительно строго отрезала Энид.       — А апельсинку?..       — В глитвейне?       — Ну а что такого, мам? — дожидаться больше одобрения девчонка не стала — подхватила половником один кружок и после с хитрой улыбкой заключила его меж губ.       — Эти дети… — вздохнула Энид, расправляя складки на своём свитере, усеянном нелепыми изображениями оленей и ёлок. Аякс же просто засмеялся вместе с Ксавье.       Уэнсдей не присоединилась к общему обсуждению выходки Фрайдей — молча припала к своей чашке с тёплым и приятным алкоголем и пригрозила Мартеру пальцем, когда увидела, что и его рука исподтишка пыталась дотянуться до котелка с глинтвейном.       — Кстати про алкоголь! — Аякс вдруг вскочил. — Мы же с Энид привезли бутылку хорошего игристого. Прямиком из Шампаня! Французское, Ксав, всё как ты любишь, — он хитро прищурился, а Ксавье вдруг стушевался.       Хотя его мама оказалась невиновна, неприятная ассоциация со всем французским никуда не делась. Но Уэнсдей это оценила — очень приятная пытка.       — Хватит его расхваливать, просто принеси шампанское сюда, — рассудила Уэнсдей, подняв грозный прищур на друга мужа.       — О, а ещё у нас есть очень классные рождественские носки. Фрайди, побудь лапочкой, принеси Уэнсдей и Ксавье их пары носочков, — пронырливая маленькая девчонка выскользнула из-за обеденного стола, прежде чем Уэнсдей успела среагировать.       — Никаких рождественских носков, — возразила она, а Энид в ответ демонстративно надула губы.       — Фрайдей сама их выбирала. Обидишь мою дочь, значит?       Пришлось вздохнуть. Если Уэнсдей обидит Фрайдей — Мартер поспешит обидеться вместе со своей подругой. Идиотская привычка, но ссориться с лучшим из существующих детей ей совсем не хотелось. Особенно в этот сочельник.       — Мне тогда двойную порцию шампанского, — заключила Уэнсдей, сведя недовольные брови в переносице.       — Санта-Клаус принёс вам фонтан для взрослых! — первым в комнату ворвался Аякс и каким-то лёгким движением поддел пробку на бутылке.       Уэнсдей заворожённо проследила, как пробка пулей вырвалась и метнулась прямиком в маленькое зеркало над глупым искусственным камином. Стекло вмиг пошло трещинами, словно на хлипком льду, и часть осколков понеслась вниз, на ковёр.       Взвизгнув, Энид метнулась к осколкам, а Ксавье громко захохотал.       Уэнсдей же улыбнулась — это Рождество ей начало нравиться.       Первой, словно глупая девочка, она скользнула к Аяксу и разрешила ему наполнить свой бокал искрящей полупрозрачной жидкостью до краёв и нетерпеливо, пока он продолжал доливать ей напиток, пригубила его. С игристым вином и разбитым зеркалом было проще согласиться надеть глупые рождественские носки.       — Уэнсдей, вот эти, со скорпионами и ёлками, вам, — девочка потрепала её за рукав и протянула мягкую и пушистую ткань.       Либо глинтвейн и шампанское уже ударили в голову, но Уэнсдей с радостью приняла эти носки. Даже впрямь надела сразу, не успев допить свою порцию алкоголя.       — А не хочешь потанцевать? Пусть все увидят, как хорошо мы двигаемся в этих носках? — Ксавье, широко улыбаясь, наклонился к ней и протянул свою руку ей.       Уэнсдей очевидно пьяна. Страшно пьяна. Или она сошла с ума. Или это странный сон.       Приняв его предложение, она, не убирая бокала с шампанским, нырнула в его объятия и стала двигаться в такт ненавязчивой рождественской музыки на фоне. В глупых носках, с вином, ещё пьяная, но почему-то по-настоящему счастливая. Хотя Уэнсдей и не знала уже, как могло быть иначе в объятиях лучшего мужчины в мире, под оглушительные хлопки своего сына и Петрополусов.       Что ж, перед ними она не боялась показать своё счастье.       Не прекращая танцевать, Уэнсдей стала медленно приподниматься на носках, пока не забросила руку с бокалом на плечо мужа, а чуть липкими от шампанского губами не одарила уголок его рта поцелуем.

***

      Она прекрасно понимала, что ужасно напилась. Чувствовала, что даже идти почти не получалось. Осознавала и то, что почти ничего не могла понимать и анализировать. Подсознательно чувствовала, что требовалось доползти до постели и погрузиться во мрак беспробудного затяжного сна. Но Уэнсдей просто не хотелось. Ей стоило спать, но пьяные и чуть припухшие глаза не закрывались. Сопротивлялись сну.       Намного интереснее было сидеть на полу под нелепо украшенной разноцветными шарами ёлкой и неторопливо отставлять всю эту дурацкую мишуру в сторону. Преображать это искусственное создание, подражающее естественным ёлкам. С каждым снятым шаром становилось всё красивее. Даже белёсые огни гирлянды не раздражали. Просто освещали погруженную в полумрак комнату, не позволяя всему затеряться во тьме ночи.       Некоторые игрушки, которые оказывались сделанными из стекла, со звоном разбивались, но убирать Уэнсдей их не спешила. Оставляла их острые края блестеть, напоминая всему миру, насколько они острые и способные поранить.       Такие украшения Уэнсдей даже нравились, пусть они и не меняли цвета на более приемлемые. Но хотя бы разбитые и опасные.       — Ты чего не спишь? — услышала она голос, впервые за долгие, кажется, не то минуты, не то часы, нарушивший тишину.       Не оборачиваясь, она отбросила следующий шар в сторону и отозвалась:       — Не хочу.       — А погулять не хочешь?       — Темноты не боишься?       — Я живу с тобой. У тебя есть ещё вопросы? — Ксавье хмыкнул, и Уэнсдей, насупив брови, обернулась к нему.       — Я сейчас пьяная и непредсказуемая. Могу и расчленить за такие заявления, — уверенно процедила она, но Ксавье заулыбался только шире.       — Для начала меня придётся поймать, — и он метнулся прочь из комнаты.       Человек уже давно не ребёнок и не подросток, а вёл себя часто придурошнее малолетнего сына.       Но пьяное сознание приняло этот вызов — Уэнсдей вскочила на ноги следом и, даже не покачиваясь и почти не врезаясь в стены, побежала за ним. Даже не потерялась по пути и сумела нырнуть ногами в дурацких тёплых носках в сапоги, а на тело накинуть пальто с неизменным шарфом.       Если Ксавье думал, что ему удастся сбежать от неё, когда она пьяна — значит, он до сих пор знал её слишком плохо.       Вырвавшись в распахнутом пальто на морозную улицу, где постепенно начинало светать, Уэнсдей оглянулась — и нашла фигуру мужа на подступах к лесу. Он, точно ему действительно не больше лет шестнадцати в лучшем случае, размахивал руками и выкрикивал всякие дразнилки. Её это не оскорбило — но обескуражило.       Пыл догнать его стал лишь выше.       Наслаждаясь ледяным и колким воздухом, что терзал лицо и всё тело, но отгонял опьянение, Уэнсдей устремилась вдогонку. За ночь расчищенные до того дорожки снегопад уже скрыл — и, чтоб не тонуть по лодыжки в толстом слое снега, Уэнсдей перебегала с одного следа мужа в другой. Расстояние между следами вынуждало её едва не прыгать, но она ни разу не поддела снег.       Но когда тело скрылось среди многочисленных крон деревьев, больше нестись за Ксавье по его же следам не получилось — пришлось сходить с тропы и искать обходные пути, способные поскорее привести её к мужу. Ноги тонули порой едва ли не по колено, под ступнями хрустел снег и ветки, снежинки хлестали по лицу, но Уэнсдей приближалась всё ближе и ближе к Ксавье.       И когда её рука почти уже дотягивалась до его тела, укрытого пальто, ему удалось её удивить — он просто повернулся к ней лицом, схватил за лацканы и потянул за собой на землю. Уэнсдей от изумления даже моргнула и лишь от хлопьев снега, залетевших за шиворот и обжигающих шею, и носа, уткнувшегося в сугроб, опомнилась.       Опершись ладонями на тело мужа, она медленно приподнялась, пока не присела поверх его бёдер.       Он с интересом наблюдал за каждым её движением.       — Ты сейчас подо мной. Я могу тебя растерзать.       — У тебя нет оружия.       — Мне хватит и подручных средств.       — Пока ты их будешь искать — я уже убегу, — он широко заулыбался.       — Могу тогда просто надавить сюда, — Уэнсдей, тоже улыбнувшись, протолкнула руку меж их телами и безжалостно сдавила его за пах.       Ксавье тотчас поморщился.       — А может, лучше будешь терзать мой рот поцелуями? Я так боюсь этой пытки… — протянул он, и Уэнсдей убрала руку.       Она ничего против поцелуев не имела.       Нагнувшись к его лицу, она утонула ладонями в окружающем их снегу и покрыла весь его лик россыпью поцелуев. Одних губ и переплетений языков ей не хватало. Было мало даже тогда, когда она искусала оба уха и перешла на беззащитную кожу шеи.       Только продрогшие руки отогнали закипающую страсть. Напоминали, что как бы мороз ни привлекал — им уже не двадцать лет, чтоб познавать любовь буквально везде.       Нехотя отстранившись, Уэнсдей поднялась на ноги и прижала покрасневшие руки к груди.       — Замёрзла? — Ксавье поднялся следом.       — Наслаждаюсь прохладой, — возразила она, а он в ответ усмехнулся.       — Ну тогда предложу то, что тебя не согреет, но порадует взгляд. Держи, незамерзающая, — он достал из глубокого кармана пальто какую-то тонкую и маленькую коробку, вынудил из неё теряющуюся в сумраке тонкую тростинку и протянул Уэнсдей. — Бери, — ей не хотелось, но возражать она не стала. Обхватила её у основания сразу двумя подрагивающими руками.       — Ну и что?       — Секунду, — он достал из того же кармана зажигалку и спешно приложил огонёк к противоположной стороне палки.       И она вспыхнула сотней маленьких искр, сияющих маленьким солнцем в полумраке раннего утра. Бенгальский огонь. Ксавье серьёзно вручил ей всего лишь бенгальский огонь.       — Ты серьёзно? — она нахмурилась.       — Просто маленькое напоминание, как я тебя вижу. Тоненькая, маленькая, красивая, но колючая и искрящая, — он оглушительно засмеялся, прежде чем броситься в лесную чащу глубже. — С Рождеством, милая! — крикнул он откуда-то изадалека.       Уэнсдей пристало бы разозлиться и пригрозить его смертью, но почему-то ей этого не захотелось. Ей просто было хорошо с постепенно догорающим бенгальским огнём.