синий — цвет скорби

Она стоит у ворот. Академия Невермор статична в своей безоговорочной живучести и непоколебимости, но абсолютно хаотична в диком стремлении удивлять Уэнсдей Аддамс. Убийства, преследования, проклятия, кланы — уровень прошлого семестра, низкий и пресловутый, её кровь кипит свежим вызовом. Вызов спиной у фонтана обрисовывается. Не спутать: обросшие патлы собраны в гладкий хвостик, а пальцы домиком переплетаются за спиной. На затворках Энид звенит острым: «А давай ему косички заплетем?». У Уэнсдей бровь дергается вверх, голова чуть косится в сторону, и глаза щурятся, когда Ксавьер оборачивается. Даже синяки его глаз — самая выраженно подмеченная особенность внешности — кажутся не такими яркими, как диковатая расплывающаяся улыбка. Улыбка человека, довольного собой. Уэнсдей бы распотрошила за такое нахальное звенящее во взгляде: «я знаю, что ты мне рада». Да только он прав. Она думала об этом ровно неделю — чуть дольше, — игнорируя кошачий прищур Мортиши, пока сидела дома, обмотав колючей проволокой дверь в комнату и отрезая старым Барби ноги (голов лишились давно). Уэнсдей шестнадцать, и она не имеет никакого морального права играть в куклы, но таковы её условия обетования — рукам бесконтрольно нужны истязания, пока голова думает о том незавершенном, но едва начавшемся чём-то с некой особью мужского пола.       — Здравствуй, Аддамс.       — Ксавьер. — Кивает сухо, силясь пройти мимо и не обернуться, но затылком чувствует, как тот глаза закатывает. Глядит на небо с секунду с этой отстраненной блуждающей улыбкой на губах и останавливает её за плечо осторожным касанием. Чрезвычайно интимным.       — Уэнсдей? — Она следит за поднявшейся бровью над правым глазом, выгнувшейся ровной дугой, и не сразу замечает протянутую руку. Пальцы длинные, словно ладонь скелета — а под кожей нет фаланговых мышц и капиляров. Но рука протянута пустая — ни ножа, ни иглы — кровопускание отменяется. Уэнсдей вкладывает ладонь. Всё-таки он из плоти и крови, от кончиков пальцев исходит тепло. Ксавьер — жучья личина — обманывает. Вместо рукопожатия — касание теплых сухих губ, что тут же расплываются в усмешке, по-диковатому доброй. Уэнсдей взгляд не отводит, да только с запозданием и дрогнувшей лучевой мышцей запястья опускает руку. Ксавьер считывает, но молчит. Сколько хватает наглости, молчит.       — И почему только на тебя шьют эту форму?       — Синий — цвет скорби. — Режет Уэнсдей, смахивая с его плеч невидимые пылинки. Приходится руку поднимать высоко — куда только этот столб так взрос? — Дурные ассоциации.       — Скорби? — Улыбается, пряча собственные ладони в карманы. Пиджак снова топорщится в районе груди.       — Все неудачники отправляются туда. — Кончик указательного пальца с щелчка тянет к небу. — После своей скорбной скучной жизни. Улыбка Ксавьера попускается, становится риторической, но все еще доброй, мечтательно-спокойной и тихой. Уэнсдей морозит от таких улыбок, и мурашки бегут по ногам. Она следует за его взглядом, осматривая Четырехугольный двор немым укором. Восстановлен, будто не пылал ни минуты в огне инквизиции.       — А сколько было шуму. — Она вспоминает рисунок, пророчество кошмара, агонию первобытного ужаса и испуганные глаза того очкарика, падшего смертью храбрых. Пилигримы были сильны, но Уэнсдей — сильнее.       — А миссис Уимс, думаешь, тоже там? — Ксавьер вторит её мертвому тону, тыкая указательным пальцем вверх. Он не смешной, он не умеет в иронию, его сарказм поверхностен и глуп. Уэнсдей скучала.       — Надеюсь, эта женщина там, где бы хотела оказаться. Из уважения к этическим нормам нормис не буду говорить про Ад. Ни прибавить, ни отбавить. Ксавьер пускает громкий смешок. Они синхронно оборачиваются. Взвод шумов обрушивается ударной волной, когда из-за ворот, не стесняясь в выражении презрительной радости встречи, начинают появляться студенты. Но даже среди звучного копошённого смеха Уэнсдей слышит его улыбку, и кончики собственных губ против воли плывут вверх. Неловко переступает с ноги на ногу. Несколько сирен опускаются на бортики фонтана, словно медом им там намазано. Уэнсдей безошибочно вычленяет Бьянку и аккурат машет ей пальцами. Карман брюк вибрирует. Энид пишет: -у тебя 30 секунд до встречи со мной, я близко.       — О, так пригодился всё-таки? Пихнуть бы в плечо, да реакция слишком резкая. Достаточно взгляда исподлобья, чтобы Ксавьер поднял руки в знак капитуляции. Он издевается, уже выучили. Уэнсдей злится не искренне. С периодичностью раз в два дня он писал весь остаток прошлого семестра сообщения в духе: «увидел этот старинный черный колодец, подумал о тебе» — и прочие комплименты. -15. подъезжаю и чувствую запах трупов, рада что ты уже тут!!! Уэнсдей взгляд от экрана поднимает — Ксавьер смотрит на неё проникновенными голубыми глазами. Слишком много веселья в них плещется, слишком красочно оглядывают её поминальный чёрный прикид, словно кисточкой мазнул себе под веками однажды, да так и не вымыл краску. Как она посмела допустить в свой близкий круг столько безбожно эмоциональных людей?       — Так я в твоем близком кругу? Смаргивает панику тенью лица. Вслух?       — Едва ли не близкий человек раскошелился бы на такое. — Она машет телефоном, на котором высвечивается обратный отсчет: 10, 9, 8, 7 … Едва ли не близкий человек стал бы улыбаться и терпеть её внутреннюю грозовую тучу вместо человеческого характера.       — Так … — Он тушуется, чешет шею. Она с интересом оглядывает ощипанные пыльной розой щеки. — Каковы границы этого круг- Волчий вой оглушает и заставляет рот закрыть:       — Уэнси! — Энид бежит от самых ворот, бросая по дороге свой рюкзак и сумку, вкладывая мощь оборотня в каждый рывок. Две чрезвычайно горячие руки опоясывают шею удавом. Уэнсдей качается, теряет дар речи, растерянно глядя по сторонам и на спину Энид. Ксавьер снисходителен — на лбу выведено: «я тоже мог так сделать?», но он дает им пространство и отходит на шаг, оставаясь в зоне доступности, на расстоянии вытянутой руки.       — Эти два месяца были невыносимыми без твоих хмурых бровей! — Порхает Энид, отпрянув. Уэнсдей улыбается ей одним уголком губ — жест почтительного уважения, дружеский. — Привет, Ксавьер! — Кивает для приличия Энид, возвращая улыбку Уэнсдей. — Для свиданий еще слишком рано, только девять утра, пошли! Её ладони без спроса касается уже второй человек за последние несколько минут. Едва Уэнсдей успевает открыть рот, как волчье нутро утягивает её к главному входу. Оборачивается последний раз, прежде чем центральная дверь захлопнется. Его правая рука на груди, левая чешет подбородок опустившейся головы. Взгляды пересекаются — нечитаемо-пронзительный и смеющийся-добрый. Ксавьер кусает губы. А хотел бы укусить Уэнсдей.