Тихий шёпот

Диппер носит с собой амулет постоянно, хоть его ярость и обжигает поначалу руки и грудь. Билл, закованный в камень, безумно, как только он и умеет, злится, но даже это не может продолжаться вечно вопреки неиссякаемой ярости Волка или совражеству Полковника с Кузнецом. Время идёт своим чередом, и чувства стынут и притупляются, как острые грани. Пайнсу нравится водить по треугольному амулету с закрытым глазом пальцем, с упоением вспоминая, что месть — один из лучших в мире десертов, и совсем не обязательно подавать его холодным. Сайфер, сожжённый и выжженный, спит в своей каменной колыбели, видя одному ему известные сны. Всякий раз, думая об этом, Диппер искренне желает ему сладчайших кошмаров, ведь боль — это весело. На самом деле агрессивные мысли довольно быстро оставляют Пайнса в покое, и он просто привыкает к теплу камня, в котором закован тот, кто пытался уничтожить всю их историю и семью. Спустя время голова остывает, и мысли о свершённом возмездии не кажутся чем-то важным, уступая место извечному любопытству. Кем на самом деле был Сайфер, чем он теперь стал? В конце концов какие он сейчас видит сны — те ли, о которых, очевидно, мечтал, когда пытался украсть его тело? Амулет не отвечал на вопросы, но Диппер чувствовал, как в нём что-то ворочалось от прикосновений. Незримое, непонятное и непонятое, но определённо живое. Они не уничтожили Билла, а всего лишь создали ему новую форму, но сохранилось ли её наполнение? Если это действительно раскалённая киноварь, то Пайнс давно и точно отравлен. Но амулет остывает, теряет свои алые краски, и становится просто чуть тёплым, постепенно начиная сереть. Диппер не расстаётся с амулетом ни на минуту, отвечая на вопросы семьи, что хочет сам приглядывать за уснувшим ночным кошмаром, потому что ему так спокойнее, и даже параноидальные мысли о том, что никому нельзя доверять, оставляют его. Амулет реагирует на прикосновения и начинает будто ворочаться, если кто-то другой вдруг касается камня, заставляя испуганно отдёргивать руки — кажется, что сейчас оболочка треснет, и прежний Билл выберется наружу, чтобы самому вкусить сладость мести. Но Пайнс просто чувствует, что так этому случиться не суждено — разбитый камень будет не большим, чем кучкой беспокойных осколков. Сайфер просто привык именно к его рукам и будто не замечает, как его баюкают, прижимая ночами к сердцу. Амулет покоится на груди, когда Пайнс вновь и вновь читает ночами книги. С недавних пор ему особенно интересно знать, какие сны видят Вечные — даже прадядя Форд не смог дать приблизительный ответ на вопрос. Когда Диппер засыпает, ему кажется, что кто-то желает хороших снов, и голос совершено точно не принадлежит давно заснувшей Мэйбл. Ко всему можно привыкнуть со временем, а воспоминания становятся тусклыми и неважными — и детская влюблённость, и почти случившийся конец всего сущего кажутся просто страницами из дневника сестры. В свой собственный Диппер записывает совсем другие вещи, например, как меняется цвет камня, какой тот на ощупь, что ему нравится, а что — нет. Билл не любит чужие руки и воду. Если на него попадают капли воды, он начинает будто бы раздражённо шипеть, и это так похоже на нежелание просыпаться, что губы Диппера трогает лёгкая улыбка — о, он совсем не хочет его будить. Дипперу начинает казаться, что не только он понимает камень, но и спящий где-то там Билл — его. Будто Сайфер знает, чего Пайнс желает на самом деле, или самому теперь уже не мальчишке кажется, словно это так. Он всегда был несколько увлекаемым, но замечал это слишком поздно. Наверно, не стоило буквально жить этим амулетом, постоянно прижимая тот к сердцу? Не зря же Мэйбл крутила у виска пальцем, наблюдая за тем, как её брат носится с каменной безделушкой, коей стал Билл, как некогда было с дневником? Думать об этом совершенно не хочется, а потому мысли лезут в голову снова и снова. Кажется, что их кто-то намеренно шепчет, и Пайнс кривит губы, осознавая, кто именно. Если прижать амулет к уху, то можно услышать неразборчивый шёпот, похожий на то, как трещит от морозов камень. Тот и правда стал холоднее, и вскоре на нём появляется смешной жёлтый свитер, заботливо связанный Мэйбл. В её голове всё ещё полнейший бардак, но что-то, определённо не являющееся голосом Билла, подсказывает ей, что нездоровое увлечение брата всё-таки безобидно. Зло, с которым они боролись, всё ещё спит и видит сладкие сны. Не нужно его будить, не сейчас. Она даже накрывает их обоих одеялом, когда поднимается ночью, разбуженная стуком мотыльков в их окно, потому что в комнате всё ещё горит настольная лампа. Иногда Диппер пытается расслышать, что бормочет сквозь свои сны Билл. Он совсем не понимает его язык, но начинает различать интонации — иногда это ворчание как у прадяди Стэна, иногда невнятные и бессмысленные монологи как у объевшейся сладкого Мэйбл, совсем редко — тихий, вкрадчивый шёпот, больше всего похожий на осознанную речь. Сайфер говорит с ним на неизвестном языке, и ни одна книга по лингвистике и дешифровке не проливает свет на то, каком именно. Даже несколько лет спустя это выглядит всё ещё странно — Диппер постоянно носит с собой треугольный камень, иногда в жёлтом вязаном свитере. Его речь всё более различима, но привыкший к ней Диппер совсем не хочет сообщать родным, что Билл почти проснулся. В конце концов спать вечно тоже нельзя, как и злиться, и быть может отдохнувший Сайфер окажется намного добрее. Даже если они теперь говорят на разных языках, даже если всё это просто обман, заполнивший его разум ещё с киноварными парами, Диппер слишком привык к его компании. Наверно, есть всё-таки чувства слаще мести. Пайнс мягко касается губами рисунка закрытого глаза и выжидающе смотрит, как сквозь щёлочку льётся то, что можно перепутать со светом. Рисунок меняется, являя зрачок и острые треугольнички ресниц. — Скучал по мне, Сосновое Деревце? Признайся, что скучал. Диппер не признаётся, потому что уверен, что Биллу известен ответ. — С добрым утром, — тихо шепчет он, едва заметно улыбаясь. Сейчас те самые часы, в которые никто не может уснуть, даже камни.