.
5 декабря 2022 г., 12:44
Это началось ещё давно.
Тогда они даже не были знакомы. Кавех шел с урока академического рисунка и увидел сидящего в тени юношу. Тот читал книгу, а на него так красиво падал свет, пробираясь сквозь листья, яркими пятнами сверкая на его лице и волосах. Кави так впечатлился его внешностью, что дрожащими пальцами вытащил чистый лист и карандаш.
Он самозабвенно рисовал незнакомца, что так удачно не двигался.
Это был его первый рисунок Аль-Хайтама.
Когда они познакомились, Кави получил возможность получше и безнаказанно рассмотреть его лицо, и он смотрел. Каждый изгиб лица ученого он хранил в своей памяти.
Он рисовал его при каждом удобном случае.
Рисовал его счастливым и сам улыбался портрету. Видел тихую ненависть в чужих глазах и рисовал её, сердце тоскливо сжималось, словно не портрет так смотрит на архитектора.
Он рисовал его спящим, однажды застав его уснувшего в библиотеке.
Очень скоро рисунки Аль-Хайтама стали занимать столько же места, сколько и чертежи проектов.
Ни один портрет не видел зрителей. Кавех бережно прятал своё маленькое хобби от других.
Особенно от Аль-Хайтама.
А когда тот взял несчастного архитектора к себе жить, Кавех с радостью принял предложение.
Вдохновения стало больше. На рисунках он хорошо прослеживал не только свой рост, как художника, но и то, как меняется Аль-Хайтам.
Его рисунки видели, как из молодого, зеленого и угловатого юноши, Аль-Хайтам вырос в прекрасно сложенного, зрелого мужчину.
Кави рисовал его затаив дыхание.
Ругался на него, шипел, никогда не признается вслух, но это давало ему больше эмоций на чужом лице, больше времени побыть рядом.
Хоть немного эмоций этого спокойного человека перепадали ему.
Кави часто сидел на подоконнике их общего дома и втихую рисовал Аль-Хайтама, такого домашнего и теплого, что сердце сжималось от прилива нежности.
У них был договор: личная комната — для другого запретная зона. И ни один из них никогда даже не думал его нарушать. Они не заходили друг к другу, даже не заглядывали.
Кавех развесил свои рисунки на стены. Кажется, он сходит с ума. Со всех сторон на него, то весело, то нежно, смотрел Аль-Хайтам. С каждого портрета он смотрел на него. И Кави стыдливо опускал глаза в новый рисунок, аккуратно подтирая такие привычные черты.
Дай ему волю, он нарисует лицо Аль-Хайтама с закрытыми глазами.
И, увы, портреты это всё на что он может рассчитывать. Потому что влюблён. Художник, влюбленный в свою модель, оживляет под своими руками бумагу.
И каждый портрет на стене дышит жизнью и чувствами Кавеха.
У него есть один единственный рисунок, где он нарисовал себя рядом с Аль-Хайтамом, этот рисунок спрятан глубоко в столе, потому что стыдно признаваться самому себе, что он бы так хотел оказаться в чужих объятиях.
На этой стене и той
Время уже давно за полночь…Портреты висят твои
Кави бережно сдувает лишний уголь с очередного портрета своего тайного желания.И каждый рисунок мой
Аль-Хайтам получился сегодня особенно хорошо. Кави смотрит почти отчаянно на нежный взгляд, который видел лишь однажды и запомнил навсегда.Признанье к тебе в любви
А с утра он как ни в чём не бывало, сидит на кухне и перед самым носом учёного, закрываясь, рисует его сонного, расстрепанного, только проснувшегося.Пусть образ твой хранят года Теперь со мной ты навсегда…
Хотя бы портреты никогда не откажут ему… Аль-Хайтам не должен знать, что Кави никогда не чертит проекты вне рабочего стола. Кави слишком часто сидит с карандашом и бумагой, а оправдание «проект» — самое надёжное. Вот только он узнал. Кавех сам виноват, не стоило рисовать на сонную голову. Он уснул с карандашом в руках прямо в их общей гостинной. — Что это? — От этого голоса, архитектор мгновенно проснулся, подскакивая на кресле и упираясь глаза в глаза с Аль-Хайтамом. — Мой проект, — никогда не сдавайся, позорься до конца. — С каких это пор твой «проект» — это моё лицо? Кавех молчит. Он опускает голову не находя себе оправданий. А почему вообще должен? Он с вызовом вскидывает голову, поднимается на ноги и тыкает своего соседа пальцем в грудь. — Тебе никогда не говорили не совать свой длинный нос не в своё дело?! — Кави повышает голос и Аль-Хайтам на долю секунды теряется, не ожидав такой реакции. — Я хотел сказать, что у тебя хорошо получается рисовать людей, — и он уходит. А Кави молчит, что рисовать он умеет только одного человека. Аль-Хайтам стал чаще обращать внимание, когда Кавех рисовал, стал пытаться незаметно заглядывать в его «проект», но всегда натыкался на ругань от Кави. Кави пришлось перестать рисовать такое знакомое лицо, хотя бы пока тот ходит рядом. Не хватало ещё, чтобы тот подумал о нем чего-то не того… Каждый раз видя, как Аль-Хайтам играя разбивает морально всех пытающихся с ним тягаться, Кави невольно представляет себя на их месте. Представляет, что ученый раскроет его маленький секрет, узнает о его чувствах, рассмеётся ему в лицо, или, ещё хуже, не скажет ни слова. Кави хватит одного взгляда, чтобы спешно закопать себя под землю. Кави не хотел признаваться, что совершенно не выдерживал напирающий взгляд учёного. Он смотрел куда угодно, но только не в глаза. И от этого опускались руки. Всё, что у него есть — это его глупое чувство, расползающееся колючими иглами по сердцу, впиваясь в него, но даря такую сладкую, тянущую негу, словно во сне. Кавех любил и ненавидел одновременно. Любил его, со всем его скверным характером, со всеми его выходками, неуместными и сложными шутками, с его дурацкими книгами, и готов был слушать его всю свою жизнь. Он бесконечно любил его глаза, линию подбородка, скулы, его тонкие губы. Говорят, у людей с тонкими губами, холодное сердце. Кави ненавидел Аль-Хайтама за его холод. Но ведь надежда есть… Он позволяет ему жить в его доме, кормит его, тратит свои деньги. Кавех легко может списать это на «хорошую дружбу», но подсознательно надеется, что не дружба это. Всё сломалось в один вечер. Кави торопился на встречу со своим заказчиком. Ему нужно было уйти на несчастных двадцать минут. И он так торопился, что забыл закрыть дверь в свою комнату. Сквозняк открыл дверь на распашку мерно покачивая портреты на стене. Аль-Хайтама не было дома, когда он выбегал, но когда он вернулся, учёный сидел на его постели. Сердце Кавеха ухнуло и на секунду замерло. — И как это называется? — Кави молчал, опустив голову он теребил пальцы. Ему было уже всё равно как и почему Аль-Хайтам оказался в его комнате. Щеки архитектора пылали огнём, а глаза жгло от непрошенных слёз. Он не мог разобрать его интонацию, но почему-то догадывался, что ничего хорошего ему она не сулила. — Я задал вопрос. — Проект… — Прозвучало почти обреченно, Кави не смел поднять на него глаз. Когда ученый медленно поднялся на ноги и снял со стены первый рисунок, Кави зажмурился. Ему не хотелось видеть во что он превратит его рисунки, не хотелось думать чем это для него закончится, архитектор прирос к полу в дверях и не смел шелохнуться. Долгие несколько минут, Аль-Хайтам снимал рисунок за рисунком. По щеке Кави стекла одинокая слеза обиды. А потом ученый подошел к нему в плотную. И Кавех зажмурился ещё сильнее. — Я говорил, что у тебя хорошо получается рисовать людей. Кави замирает и не успевает понять, как его голову поднимают за подбородок, а его губы накрывают чужие, такие теплые и мягкие, что Кавех охает прямо в поцелуе. Он ошарашенно смотрит на своего соседа, его глаза закрыты, Аль-Хайтам руками притягивает архитектора за талию, ближе к себе, в жаркие объятия и Кави задыхается. От восторга переполняющих его чувств и такого сладкого поцелуя. Все страхи улетучиваются и он позволяет себе раствориться в этом поцелуе. — Нарисуешь меня еще? Рисунки у него забрали в качестве «морального ущерба» за долгое ожидание признания. А следущий был впервые таким смущающим. Он рисовал его во весь рост, обнаженного, прикрытого лишь легкой тканью между ног.Пусть образ твой хранят года, Теперь со мной ты навсегда,
Навсегда.
