Разрешение

Скрываться на выходных от всех в Колумбии стало привычном делом. Нечастым, однако: не больше раза в месяц. Один день вдали от команды, с ноющей болью в мышцах после тренировок и полным ощущением безопасности, гарантированным стенами дома Ники. Нил вправе называть его и своим, но кажется, чтобы принять эту часть жизни, в которой от Натаниэля Веснински осталась надпись на надгробии в Балтиморе, нужно чуть больше времени. Прошлое, въевшееся под кожу вместе с царапинами, до сих пор саднит шрамами, которые такими вечерами не прячет за повязками. Можно не беспокоиться за то, что кто-то в очередной раз бросит на них сочувственный взгляд. Эндрю они никогда не волновали, да и дома нет необходимости прятаться. Даже от самого себя. Бежать, к тому же, некуда. И дело даже не в другом городе, штате или стране: Нил Джостен — тот, кто он есть. Остаётся самим собой и на дне стакана с виски, который прежде, чем осушить, перекатывает по стенкам, погружаясь в свои мысли всё глубже. И сейчас в них всё пережитое циркулирует по сознанию принятием. Неизменно попадает под фильтр «прошлое», уступая место тому настоящему, в котором они с Эндрю выпивают вместе после пятничной тренировки. Свет не потрудились включить. Да и тишина не такая густая, чтобы напрягаться воспоминаниями о том, как тёплый ром обжигал желудок, притупляя боль от полученных увечий. У алкоголя начинает получаться расслаблять. Нил привязывает его потребление к тому комфорту, что расцветает рядом с Эндрю. Цикады зауныло стрекочут где-то под окнами, будто бы охраняют покой этих двоих до тех пор, когда кто-нибудь из них его не нарушит. Этим кем-то всегда становится Нил. Обязательно через пару мгновений после того, как дым, сорвавшийся с губ Эндрю, перестаёт клубиться в воздухе. Ещё одно требуется для того, чтобы подготовиться к очередной колкости и придумать на неё ответ. — О чём ты думаешь? — забираясь на диван с ногами, спрашивает Нил. Устраивается поудобнее, будто разговор выйдет долгим и ни за что не оборвётся на каком-нибудь не ловком для них обоих моменте, и они не решат избавиться от этой неловкости поцелуем. — Думать — для лузеров типа тебя. Я предпочитаю не усложнять себе жизнь, — продолжая позволять дыму наполнять свои лёгкие, фыркает Эндрю. — Ага, зато мне ты её пиздец усложняешь, — без злобы проговаривает парень. Даже упрёка никакого нет. Звучит не более констатации факта. — Это твои проблемы, что ты усложняешь себе жизнь из-за меня. Хоть бы взглядом одарил. Или ухмылкой, которая после больницы начинает появляться на его лице всё чаще. Не так чтобы ежедневно, но Нилу удаётся иногда выудить из Эндрю эмоцию. Собственно, поэтому и заводит глупые разговоры, когда они остаются одни и не пытаются при этом играть в правду. Нилу сложнее придумывать вопросы, не грозящие его жизни. Ещё труднее — подгадать нужный момент. — Тогда как по-твоему, я усложню жизнь себе ещё больше, если в Вегасе у нас снова будет один номер на двоих? Нил задумчиво прислоняет пальцы к губам, вжимаясь локтем в мягкую обивку дивана. Ответа не ждёт, да и вопрос, судя по всему, задаёт самому себе. Однако ему нравится думать, как через неделю Лисы с Лисичками вместе отправятся в Вегас прежде, чем разъехаться кто куда до следующего семестра. А мысль о том, что в комнате, предоставленной только им двоим, можно не торопиться — разливается по телу сладким предвкушением. Очевидно, Эндрю согласен проводить ночи с Нилом. Это считывается по тому, как он, откидываясь назад, прикрывает глаза и скрещивает на груди руки. Делает так всегда, когда не занимает пальцы сигаретами. В перерывах обычно отвлекается на губы Нила, но в последнее время позволяет делать первые шаги к близости и ему. Когда он не тупит, сомневаясь. И каждый раз сориентироваться тяжело. Нил не нарушает границ Эндрю. Вернее, учится понимать, когда можно, а вопросов лишних не задаёт, чтобы его не злить. И сейчас пытается успокоить своё сердце, которое мало того, что стучит, как бешеное, так ещё и чувства вместе с кровью перекачивает, заставляя ёжиться: Нил никак не может привыкнуть к тому, как щекотно в низу живота, когда он смотрит на Эндрю. Осторожничает. Дотягивается до него, пальцами зарываясь в мягкие светлые волосы. Поглаживает его голову в надежде подавить эту острую необходимость в касаниях и тут же встречается с раздражённым — по привычке — взглядом. — Ну и нахуй ты это делаешь? — устало произносит Эндрю. — Создаю себе проблемы, — пожимает плечами Нил. — Это единственное, что у тебя хорошо получается. — Заткнись. Своё разрешение получает. Не как подачку или одолжение — Эндрю совсем не против дать Нилу то, чего он так отчаянно хочет. Разве что, один раз поцеловать себя в шею он позволит. И второй. На третьем прикосновении горячих губ к ключице начнёт угрожать. — Если ты не перестанешь, я убью тебя. Нила это прекратить не мотивирует. Реальной угрозы нет — Эндрю не пытается его остановить, не вцепляется болезненно в его запястья, нависая сверху. По крайней мере, пока, и Нил использует каждую подаренную ему секунду с таким трепетом, что голова кругом идти начинает. Пять поцелуев в шею — новый рекорд. — Что во фразе «прекрати или я убью тебя» ты не понял? — вжимаясь пальцами в горло Нила, спрашивает Миньярд. Но от себя не отталкивает. Не то чтобы полностью. — Я решил, что ты этого не сделаешь, потому что тогда тебе некого будет ненавидеть, — поясняет Нил. — Будет. Тебя. За то, что ты меня не послушал. — Ты бы скорее убил меня за то, что я тебя слушаю. Так, к сведению. Кроме тех случаев, когда «нет». Я помню. Эндрю ослабляет хватку пальцев только тогда, когда притягивает Нила к себе. Обычно не дразнит, примыкает к его губам сразу. Однако сейчас не лишает себя возможности напомнить об этом ещё раз. — Ненавижу тебя. И целует. Так горячо, как только в тех особенных случаях, когда знает, что им никто не помешает.