Вечность и тысяча дней

Османская империя. 1448 год.

      Проворные тёплые лучи маленькими шагами пробирались к тайному месту, затерявшемуся среди ухоженных дворцовых садов. Они скользили по сочной зелёной листве, боязливо касались благоухающих цветов, путались в выгоревших на южном солнце волосах юной девушки, которые водопадом рассыпались по спине.       — Сиди смирно, — притворно строгим голосом приказала она, заметив, что молодой человек напротив начал щуриться от яркого света.       — Лале, — заканючил он, — может, бросим эту затею? Зачем тебе меня рисовать?       Положив тонкую длинную кисть на подставку мольберта, Лале взглянула на него, скрестив руки на груди и грозно сведя брови на переносице.       — Влад, — протянула она, пытаясь казаться серьёзной, а молодой человек расхохотался, запрокинув голову.       Это было так на него непохоже. Обычно Влад Басараб виделся серьёзным, даже угрюмым, ему чужды были веселье и смех, однако рядом с этой юной девушкой он чувствовал внутри столько тепла и света, столько радости и безграничного всеобъемлющего счастья, что держать себя в оковах строгости было просто невозможно и грешно.       — Ну, вот! — Лале всплеснула ладонями. — Совсем всё нарушил! А так хорошо сидел! — вернувшись за мольберт, она критично осмотрела своё творение.       На самом деле портрет Влада был почти готов, но так хотелось продлить эти сладкие мгновения наедине друг с другом. Безусловно, Лале нравилось, когда они проводили время с их общим другом Асланом, говоря обо всём на свете, мечтая, фантазируя о будущем, строя планы. Нравилось и бывать с братом Влада — Раду, гулять вдоль воды, рассказывать ему о цветах и растениях, отвечать на сотни «почему». Но те редкие моменты, что они были только вдвоём, казались самыми ценными.       Влад и Лале часто молчали, просто держась за руки, глядя вдаль. Им не нужны были слова, всё и без них было понятно. Иногда о чём-то негромко говорили: Влад любил рассказывать о своей далёкой стране, о её чудесной природе, высоких горах, бескрайних полях, и Лале так хотелось хоть одним глазком взглянуть на неё. Она же не видела ничего, кроме стен дворца, а её душа страстно желала быть птицей и облететь весь мир.       Кисть снова заскользила по холсту: плавно, легко, как кораблик по морской глади. Штрих за штрихом цветные краски ложились на светлую ткань, образуя тени на лице, очерчивая плотно сжатые губы, вырисовывая пронзительные глаза цвета бескрайнего неба и чёрные, словно смоль, волосы — прекрасный, недоступный для всех и открытый лишь для неё, таким был Влад.       Лале и думать не думала, и знать не знала, что в её крошечном сердце вдруг может поселиться столько чувств. Они все были незнакомы, но так прекрасны, что заставляли глупо улыбаться даже меж самых серьёзных дел. Например, во время учёбы. И снова мысли девушки умчались лёгкой ласточкой куда-то далеко. Она мечтала об их с Владом будущем, представляла дальние страны, почти чувствовала его крепкие объятия. Лале вдруг встрепенулась, поняв, что последнее происходит наяву, что действительно Влад крепко обнял её со спины, заключив в плотное кольцо рук и положив голову на плечо.       — Не смотри! — девушка попыталась ладошками спрятать портрет. — Не готово же ещё!       — А мне кажется, готово, — Влад уткнулся носом ей в шею, впитывая под кожу пьянящий аромат.       Лале сводила с ума, начисто лишала рассудка и сна. Хотелось касаться её целую вечность и всё равно этого было бы мало. Вечность и хотя бы тысячу дней, на меньше он не был согласен. Как бы сильно он не любил свою родину, пожалуй, Лале-хатун стоила целой Валахии.       — Я знаю! — Лале повернулась, заглянула ему в глаза, и её лицо тут же озарила счастливая улыбка, а солнце от этого будто даже засветило ярче. — Я знаю, чего не хватает! — быстро погрузив ворс кисти в воду, она тронула серую краску, и на заднем фоне портрета проступил силуэт горы. — Ты говорил, что в твоей стране много гор, — лёгкими взмахами тонкие штрихи покрывали холст, — пусть на этой картине ты будешь дома.       — Тогда здесь не хватает кое-чего ещё, — Влад немного ослабил свои объятия и оставил невесомый поцелуй на щеке девушки.       — И чего же? — она уже принялась рисовать белоснежные шапки пушистого снега на острых пиках, о которых читала в книгах, но никогда не видела воочию.       — У меня дома не хватает только тебя.

Город Лэствилл. Чёрный замок. Наше время.

      Ресницы Лайи затрепетали, свидетельствуя, что она возвращается в реальность, покидая пределы своего видения. Оно быстро растаяло, словно снег под апрельским солнцем, но оставило после себя сладкое послевкусие счастья и чего-то безмерно родного и уютного.       — Ну, здравствуй, Спящая красавица, — Влад сидел рядом и как раз поправлял на ногах девушки клетчатый плед, которым укрыл её, уложив на кровать. — Надеюсь, это не я тебя разбудил.       — Нет, — потягиваясь, Лайя села и улыбнулась, с нежностью глядя на мужчину.       — Что? — он подвинулся ближе, провёл пальцами по её щеке, заправил непослушный каштановый локон за ухо.       — Кажется, я знаю, что на восьмой картине, — Лайя бросила взгляд на свой рабочий стол, на котором расположилось ещё одно полотно, найденное ими совсем недавно.       Влад с интересом проследил за взглядом девушки. Холст был очищен совсем немного, скрывавшая его пелена краски обнажила лишь кусочек ясного неба, а всё остальное оставалось загадкой. Загадкой было и то, откуда взялась эта картина. Лале-хатун часто что-то писала, однако Владу было известно, что уцелело только семь картин, остальные были уничтожены ещё во время Османской империи.       — Там ты, — Лайя подвинулась ближе, тут же с радостью теряясь в кольце крепких объятий, горячие губы мужчины коснулись её виска, и появилось страстное желание провести так всю оставшуюся жизнь. — И горы. Потому что горы — это твой дом.       Влад сдержанно улыбнулся. Он был уверен, что та картина, написанная Лале в один солнечный день, когда они могли быть просто счастливыми, влюблёнными и не думать ни о чем, была уничтожена одной из первых. Но нет, видимо, девушка каким-то чудом её сохранила или спасла. Влад заглянул Лайе в глаза, как всегда попадая в их гипнотический омут. Вечность и тысяча дней — он всё ещё хотел провести с ней столько и ни секундой меньше.       — Я помню эту картину, — почти прошептал он. — Но мой дом — не горы, мой дом — ты, Лайя Бёрнелл.