Forgive me, Hera

Читать чужие письма было не в характере Алфи, только если те не касались непосредственно его или же бизнеса. Ещё пару недель назад, вскрыв первый конверт, адресованный Мирабелле Льюис от Джеймса Грэя, Алфи понял, в чем тут дело. Ему даже не нужно было спрашивать об этом саму Миру, ведь вонь от размазанных по письму юношеских соплей резала глаза, описывая всю сложившуюся картину как нельзя точно. Узнать, кто такой Джеймс Грэй, труда не составило. Молодой, амбициозный цыганский сыночек, стремительно погружающийся в дела Shelby Limited Company, правая рука Артура Шелби, гордость Полли Грэй. А ещё, к его личному несчастью, влюбленный в Мирабеллу, несчастный юноша с разбитым сердце, которое Томас лично растоптал, бросив его объект воздыхания в чужие руки. Руки, которые комкают очередной конверт, пришедший по адресу винокурни. — Щенок упрямый, — сплевывает еврей, выбрасывая письмо, даже не открыв то, — всё никак не угомонится. Проблем с Томасом, в данный момент времени, Соломонс не желал, поэтому на мальчишку никакого влияния оказывать не собирался. Его злили попытки прикоснуться к тому, что он успел обозначить, как своё, но особой опасности Джеймс не представлял, и судя по тому, что писал, Мира отвечала ему не горячими признаниями в ответной любви, а чем-то дружеским, как легкий плевок. Стук в дверь прервал поток мыслей. Соломонс взял учётную книгу с одной из забитых под завязку полок, ответив громкой командой войти. — Доброе утро, мистер Соломонс. Голос звучит щебетанием, точно у пташки. Алфи молчаливо смотрит на явившуюся, укутанную в тёплый шарф, на который осел первый декабрьский снег, что было столь редким явлением для Лондона в зимнюю пору. В корзине виднеются красные ленточки, свечи и зелёные игольчатые ветки, о чем он спрашивать не спешит, ждёт, пока заговорит первая. — Я хотела попросить разрешения украсить свой рабочий стол к Рождеству. — Ты можешь сделать это у себя дома. — Я знаю, но на работе я куда чаще, чем дома, и это… это ведь так красиво выглядит, — Мира кивает на корзинку, улыбается, проводя покрасневшими, ещё не отошедшими от холода кончиками пальцев вдоль пушистой ветки ели, — пожалуйста, мистер Соломонс. Характерный тяжелей вздох звучит громко, заполняя собой зависшую тишину. Алфи убирает очки в нагрудный карман жилетки, демонстративно закрывает учётную книгу и, опустив голову, подходит всё ближе к подчиненной, нехотя, но рассматривая собранные ею элементы христианского праздника в корзинке. — Ты ведь знаешь, что я еврей, а? — говорит серьезно, поднимая голову, сощурив бледно-зеленые глаза. — Конечно, ты ведь не слепая, и уж тем более не дура. — Мистер Соломонс… Он подносит указательный палец к её лицу на уровень носа, напоминая о молчании, когда он говорит. Мира подчиняется, но её глаза выражают недовольство, что закипает внутри. Она не сделала ничего плохого и пришла спросить разрешения, разве так сложно ответить отказом или согласиться на её просьбу? Для Алфи Соломонса все должно быть куда сложнее, чтобы в очередной раз напомнить, кто ведает балом. — Ежедневно ко мне приходит не меньше полусотни рабочих в день, и почти все они, заметь, евреи, — перстень переливается в свете лампы, и Льюис невольно концертирует свое внимание на украшении. Ловит себя на мысли, что страх перед Алфи, поселившийся под рёбрами после видения, либо крепко уснул, либо вовсе исчез. — Так, как должен чувствовать себя честный еврей, зарабатывающий деньги для своей семьи тяжёлым трудом, видя здесь, на рабочем месте, все эти христианские цацки? А? Он наклоняется ближе, отводя руку. Держит взгляд на опущенных веках с трепыхающими пушистыми ресницами, но сам вскоре невольно спускается к губам, что не посмели издать и звука, когда он был непозволительно близко в одну из минувших ночей. Воспоминания вынуждают мужчину вдруг смягчиться и он, прочистив горло, поворачивается к Мире спиной, отмахиваясь от её присутствия. — Иди работай, не стой столбом без дела. — У меня есть ещё один вопрос. — А? — Не приходили ли письма на моё имя? Мира заводит корзинку себе за спину, боясь видом её содержимого снова спровоцировать Алфи на монолог о грядущем празднике. — А должны? — Да, я… — девушка добавляет тихо: — так приходили ли? Соломонс отрицательно качает головой, грузно усаживаясь в кресло. — Вы уверены? — Послушай, дорогуша, по-твоему мне занять себя больше нечем, кроме как следить за твоей почтой? — его голос звучит всё громче, а Мира успевает пожалеть, что уточнила. — Я похож на сраного почтальона, а? Мира? — Нет, мистер Соломонс. Губы разлипаются в намерении бросить что-то поучительное или, хотя бы, укоризненное в сторону Льюис, но вместо этого Соломонс кивает, и в задумчивой манере кладет пальцы на бороду, приглаживая недавно аккуратно подстриженную густую растительность. — Хорошо. — Я могу идти? Он низко согласно мычит в ответ, сконцентрированным неморгающим взглядом смотря куда-то сквозь девушку. Та же, закрыв за собой дверь кабинета, с тяжестью на сердце вздыхает, наконец хоть немного позволяя себе расслабиться. Любой контакт с Алфи — это то ещё испытание.

***

Снег приятно хрустит под ногами, напоминая ей о чем-то забытом, возможно, уже давно несуществующем. Холодный ветер, норовящий сорвать шарф с шеи, не становится преградой на пути к ярмарку; Мира мысленно подсчитывает количество свечей, что должна купить перед Сочельником. Её первое Рождество вдали от Бирмингема — города, который она окрестила родным, ведь ничего иного не знает. Не помнит. Рождество в полном одиночестве, ведь вернуться на праздник в обитель Шелби Алфи ей не позволит, как бы она не просила. Сам Соломонс о торжестве и слышать не хочет, как самый настоящий столетний ворчливый старик. — Мира! Она не успевает обернуться, как её за плечи заключают в сильные объятия. От обнимающего её пахнет виски и Льюис наконец улыбается, понимая, кто за ней стоит. — Что ты делаешь в Камден Тауне, Артур? — И это так ты рада меня видеть, а? — Ещё бы она не была рада видеть твою надранную рожу, Артур, — Джон подоспевает следом, выпуская клубок дыма после затяжки. Он тянет Миру к себе, задорно хлопая по плечу. — Как ты, сестрёнка? — Только скажи мне, что этот ублюдок посмел распустить свои грабли, и я вышибу ему мозги прямо сейчас, — рычит старший из Шелби, получая удар кулаком в плечо, дабы остыл. — Все в порядке. Мистер Соломонс очень, — Мира запинается, но продолжает говорить, — добр ко мне. — «Мистер Соломонс»… — сплевывает старший. — У нас есть дела здесь, должны успеть к вечеру, чтобы вернуться в Бирмингем до утра. Решили проведать тебя, и от Томаса передать привет. — Последнее время он о многом умалчивает. Связался с этими тараканами с бриллиантами и… — Артур, нам пора. — Да, Джонни-бой. — Мужчина, шмыгнув красным то ли от мороза, то ли от виски носом, взглянул на растерянную от счастья Миру. — Джеймс просил передать тебе это, как только встречу. Он протянул Льюис конверт, положив поверх её руки свою. — Ты вернешься домой. Скоро. — Я надеюсь на это, Артур. — До встречи, сестренка.

***

Здравствуй, Мира. Я не слышал от тебя никаких новостей вот уже столько недель. Может быть, ни одно из моих писем к тебе не доходило, может быть ты просто не хотела отвечать, любую причину я смогу принять и понять, лишь бы точно знать, что с тобой всё в порядке. Томас отправил нас с Майклом в Ливерпуль, снова. Теперь не две недели, а целых четыре месяца. Полли говорит, будто бы он опасается опрометчивых поступков. Нельзя нарушать договоренности с Лондоном, иначе все посыпется, как карточный домик. Жаль, что так сильно он не переживал о твоей судьбе, отправляя в самый эпицентр войны, к одному из главных предателей. Я не боюсь говорить об этом, и мне все равно, что скажет об этом Томас, ведь я уверен, что это очередной хитроумный план, в котором просчитано все, кроме чужих чувств и сердец. Мира, я приеду за тобой после Рождества. Мы уедем вместе, больше никто не посмеет использовать тебя в своих корыстных целях. Пока у нас есть время, я сделаю всё, чтобы найти информацию о твоей семье. Оставайся в безопасности. Джеймс — Ох, Джеймс… — Мира свернула листок, бережно сжав между ладоней в молитвенном жесте. — Какой же ты глупый мальчишка, Джеймс. Мой милый Джеймс.

***

Мирабелла, в свой единственный за долгое время выходной, не собиралась и нос совать на улицу. Всё необходимое было куплено заранее, а рождественские украшения развешены по всей скромной, но уютной квартире, которую она арендовала за довольно небольшую сумму, как почти для самого центра Лондона. Распечатанный конверт с письмом от Джеймса лежит рядом, аккуратно вложенный между страниц одного из недавно завершенных блокнотов. На столе хаотично разбросаны карандаши и пару перьевых ручек. Под ловко выводящей линии рукой узнаются знакомые суровые черты: хмурый взгляд, пронизывающий до самых костей, сжатые губы, закрытые густой бородой, сведенные к переносице брови. Сосредоточенность Миры на портрете не позволяет ей отвлекаться на внешний шум и даже невероятный снежный вид за окном, навеивающий предновогоднее настроение, что наравне со слова Артура вселяет надежду на грядущий год и скорое возвращение домой, в Бирмингем. Сами собой вспоминаются мотивы знакомой рождественской мелодии, которую художница начинает напевать себе под нос тихонько, периодически отдаляясь от портрета, чтобы убедиться в правильности изображения пропорций и целостности нарисованного. Работа её удовлетворяет, ведь Алфи смотрит на неё почти что как в жизни. Жутковато от схожести, но Мира гордится тем, что создала. На бумагу она перенесла все те чувства, что испытала от контакта с ним, когда губы мужчины нахально впились в шею, оставляя ничем невыводимый в памяти след. И чем он руководствовался, совершая это? Громкий стук в дверь, внезапный, как гром среди ясного неба, пугает Льюис и она роняет карандаш. Нетерпеливый непрошенный гость, не дожидаясь и пары секунд, настойчиво стучит снова, отбивая четкий ритм. — Минуту! Накрыв блокнот, Мирабелла подрывается с места и мчится к двери, чтобы ту не вынесли ненароком. — Всё ещё до неприличного нерасторопная, — с порогу возмущается Соломонс, заходя внутрь не дожидаясь приглашения. — Мистер Соломонс… — она отступает, пропуская незваного гостя, как будто у неё могла быть другая опция. — А? — он оценивающе присматривается к самодельным украшения из ветвей ели на предметах мебели, подобно придирчивому посетителю галереи. — Мне нужна твоя помощь. — У меня выходной, вы забыли? — Раз уж я приехал за тобой сам, значит, это неотложное дело, — тростью стучит о пол, стряхивая остатки снега с плеч и обуви. — Это мой выходной, и по договору… — По договору ты должна являться ко мне в любой из дней, если того потребуют дела. — Соломонс ведет свободной рукой, демонстрируя указательным и большим пальцем мизерное расстояние. — Мелким шрифтом, вчитайся. Глубоко вдохнув, Мира, раскрыв рот от возмущения, готовилась высказать своему горе-начальнику всё, что о нём думает, но тот, поняв, что дева на грани, указал ей рукой, предварительно прося помолчать. Осмотрев девушку с головы до ног, мужчина одобрительно покачал головой. Конец трости бесцеремонно задрал полы юбки сбоку, и он продолжил заигрывать с натянутыми нервами секретарши: — Можешь не переодеваться. Сгодиться и это. Грубо отдернув платье, Льюис смущено покраснела и отступила назад. — Ты получишь тройную оплату. Блядство, Мира, ты стоишь слишком дорого! — Да вы… я… Вы! — Так ты или я? — Вы! Я не согласна! Соломонс развернулся, пошагав к выходу, но покидать дом он не намеревался, вместо этого сорвал с крючка пальто девушки и встряхнув, протянул ей, готовый помочь надеть. — У тебя есть всего минута, чтобы натянуть сраные сапоги, иначе пойдёшь босиком.

***

— Вы привезли меня к себе, чтобы я помогла вам с украшением дома? Украшением к Рождеству, за упоминание которого вы меня вчера едва не выгнали? Возмущению «пташки», что с легкой руки Соломонса на глазах превращалась в самую настоящую хищницу, не было предела. Единственный выходной, честно отработанный ежедневной работой и недосыпом из-за вечерних мероприятий, и она должна была заниматься тем, что Соломонс сам презирает. Мира смотрела на Алфи, ожидая реакции, не понимая к чему этот разговор приведет. — Разве? — тянет, надув губы, будто не верит, что мог подобное сказать и не понимает, в чем причина девичьего недовольства. — Мне кажется, ты преувеличиваешь. — А как же рабочие? — Видишь хоть одного? — Теперь я понимаю, почему вас все боятся. Вы сводите своих оппонентов с ума, — Льюис подчиняется Алфи, наклоняясь за яркой-алой лентой, из короткой ей придется накручивать не один бантик, — и я близка к этому. — Как быстро от дрожащей овечки ты стала оперившимся птенцом, норовящим клювом забить мамку, — хрипло посмеялся Соломонс, расположившись удобнее в кресле; заметив, что Мира забыла о коробке с миниатюрными колокольчиками, он постучал по полу рядом. — Будь внимательнее, эти цацки мы вешаем не просто так. Вечером я жду важную гостью. — Кто же эта женщина, из-за которой честный еврейский мужчина украшает свой дом христианскими цацками в канун не своего праздника? — выдерживает короткую паузу, чтобы набраться воздуха. — Ваша родственница? — К счастью, нет. В груди отдалось сильным уколом. Раскаленная игла коснулась самого сердца и отступила, оставив полное непонимание после. Мира нахмурилась тучей, продолжая нарезать ленту на равные части для бантов. Соломонсу отличить оттенки раздражения столь юной особы труда не составило. Он наклонил голову, по привычке запустив пальцы в бороду, чтобы пригладить ту задумчиво; тень улыбки скользнула под густыми устами, но едва ли Мира могла её заметить. — Я тебе не за чесание языком плачу. Работай.

***

Понимание того, зачем это Соломонсу, Мирабеллу спустя два часа работы так и не осенило. Её до сжатия лёгких злило то, как он был резок с ней из-за пары свечек и одной веточки, но ради кого-то был готов украсить всю гостиную нехарактерными его религии атрибутами, ещё и её вынуждая помогать с этим в собственный выходной. — Да чёрт тебя… дери, — выругалась Мира, стоя на носочках на хлипком табурете, пытаясь закрепить венок между двух помпезных полотен, висящих на стене. Она шипела, ведь успела исколоть себе каждый палец, устав их закрывать тонкой марлевой тканью. Мысленно ругала каждую нить, иголку и гвоздь, себя, и больше всех виновника её страданий — Соломонса, который, по всей видимости, в столь изощренный способ пытался отвратить её от всех зимних праздников на несколько лет вперед. Уставшая, лишенная моральных сил на хоть ещё одну зажженную свечу или завязанный бант, Мирабелла опустилась пятками на табурет и пошатнулась назад, громко охнув от неожиданности, когда её повело назад. — Неплохо, — изрек тихо подошедший сзади Алфи, делая глоток из стакана, — падение со стула — это часть традиции? Найдя угол равновесия, Мирабелла зло посмотрела себе за спину, обнаружив говорящего. — Я закончила, мистер Соломонс. — Шустро. — ещё один глоток крепкого алкоголя и Алфи подает девушке руку, предлагая помощь с безопасным схождением вниз. Мира отвечает согласным кивком и кладет свою ладонь в его, не стесняясь перебинтованных пальцев, на которые мужчина сразу обращает внимание. — Без крови всё-таки не обошлось. Ступив на пол, Льюис, поджав губы, той самой рукой элегантно уводит стакан у Алфи из-под носа и отпивает из него лишь чуть-чуть, тут же морщась от вкуса. — Я бы отметил, дорогая, что дезинфекция делается не так. — Ваша гостья уже в пути? — Ну, — Соломонс смотрит себе за плечо, кивая вовремя подоспевшему Аврааму, что горой стоял в дверном проеме и ждал указаний, — это с какой стороны посмотреть. Верный помощник объявляется на пороге и снова теряется из виду, по очереди занося один чемодан за другим. Лишь присмотревшись гостья понимает, что багаж принадлежит ей. — Это… это же мои вещи! Легкое покалывание в области костяшек пальцев отвлекает Мирабеллу от новой волны негодования, что вот-вот была готова захлестнуть светлую голову и высвободить всё накопившееся за долгие дни; она видит, как Алфи, склонившись, накрывает губами её руку в чувственном касании, заставляя опешить Льюис не меньше, чем появление Авраама с сумками. — Добро пожаловать, пташка.