Forgive me, Hera

К сожалению, утро было к ней совсем не благосклонно. Голова раскалывалась, тошнота подкатывала к горлу, а солнечный свет, заглядывающий в комнату через не зашторенное окно, слепил уязвленные вчерашним акцидентом слезящиеся глаза. Как она разделась и, тем более, как добралась до своей комнаты, девушка совсем не помнила. И снова провал в памяти: да что это за проклятье, которое на неё свалилось и преследует на протяжении всего времени? — Мирабелла! — Ой-йой-йой… — захныкала в подушку от осознания того, чей голос звучит рупором за дверью. — Пожалуйста, ради всего святого… Следом за зовом её имени последовал оглушительный стук. Наверняка стучит тростью, чтобы создавать ещё больше шума. Есть ли хоть доля милосердия у этого человека? — Моё терпение имеет предел! — грохот не прекращался, вынуждая Миру жалостливо мычать. — У тебя есть сраных пять минут, прежде чем я вынесу эту дверь! Предпочитая хранить молчание, как будто здесь и духа её нет, Мирабелла плавно поднялась с кровати. Любое резкое движение грозилось обернуться головокружением и болью, поэтому она старалась быть крайне осторожной. Одежда лежала на полу, создавая дикий хаос из вещей, превращая цельный вид спальной комнаты в складское помещение. К её великому сожалению, не помнила она только отрезок того, как добиралась до кровати, но вот всё перед этим — более, чем хорошо. Память у неё избирательная, хуже любого палача, проводящего экзекуции. Приложив влажное, прохладное банное полотенце к лицу, девушка с облегчением вздохнула. Жажда окунуться в него целиком и исчезнуть в тотчас была так велика, что она просто застыла на месте, надеясь, что желаемое станет явью. Алфи дал ей всего пять минут, чего, очевидно, было недостаточно. Но не станет же он выбивать дверь? Абсурдно, менять на новые займет куда больше его драгоценного времени. Атласное нижнее белье было помятым, но выглядело на ней идеально, подчеркивая точеную худую фигуру. По сравнению с теми двумя со вчерашнего мероприятия, Мирабелла выглядела фарфоровой куклой, к которой стоит лишь неверно прикоснуться и одна из изящных деталей отпадет без возможности восстановления. Бледно-розовый цвет ночнушки сливался с молочным оттенком кожи, делая Миру похожей на одного из ангелов со старых полотен, нарисованных рукой умелого мастера. Правая бретелька съехала, оголяя плечо, на которое пал взгляд вошедшего без предупреждения Соломонса. Двери в его собственном доме ему не преграда, даже если те заперты на ключ. Алфи Соломонс святым не был, помимо рукоприкладства и отнятых жизней, он любил быть в центре женского внимания и никогда не отклонял предложений развлечься, когда дела шли хорошо, не заставляя размышлять над стратегией захвата и защиты территорий. В его постели были разные женщины: от раскованных блудниц до нетронутых дев, желавших отблагодарить его за содеянное им так называемое добро или услугу, но таких, как Мирабелла, он ещё не встречал. И это страшно злило Соломонса. Злило то, что после появления пташки, его больше никто не мог заинтересовать. Находясь в компании неравнодушных к нему девиц, он предпочитал смотреть лишь на неё, следить, чтобы никто из пекарей не смел раскинуть яйца рядом с его ценностью, чтобы она не стала чьим-то интересом, на который будут давить, чтобы ухватить Алфи за причинное место. Он стал уязвим рядом с ней, но пока что это ощущал лишь он сам и проклятый Шелби; Соломонса можно было назвать убийцей, мошенником, грубияном, но не дураком. Он точно понимал, почему так легко Томас согласился на эту сделку и в каких целях может использовать в будущем Льюис. Однако сейчас, когда он смотрел на неё в полной тишине, словив смущенный взгляд светло-зеленых глаз, Соломонс не хотел думать ни о чем, кроме этого момента. Момента, застывшего во времени, где ни одна падаль не сможет их прервать. Озираясь на свою неопытность, Мира бы не смогла отличить оттенки его настроения, если это не поглощающая злоба или ничем не прикрытый интерес. Алфи стоит перед ней, будто сам обнаженный, только вместо её наготы он демонстрировал душу, отражающуюся в неморгающем взгляде. Очарование. К ней прикоснуться — благодать, которую он так долго искал, пробиваясь сквозь горы трупов в мире, что полон жестокости, в мире, построенном на миллиарде обглоданных костей. Тончайшее произведение искусства, запертое с ним в одном помещении, не имеющее возможности сбежать своими босыми немощными ногами куда глаза глядят. — Я говорил, что у тебя есть пять минут. Ты плохо расслышала? — Вы обещали мне, что ничто в этом доме не будет представлять для меня угрозы, — выдавила из себя девушка, прикрывая грудину полотенцем, — в том числе вы. Ваше слово ничего не значит? Он развёл руками, не прекращая откровенно рассматривать Мирабеллу, ведь никак не мог отказать себе в этом удовольствии. — Помнится мне, что вчера ты сама была не против продолжить вечер, и будь оно так, я бы увидел тебя и без этой тряпки, — ступая ближе, проговаривал все тише, — но здесь я не за этим, а за тем, чтобы напомнить тебе о твоих сраных обязанностях, Мира. Поторапливайся, завтрак ты уже пропустила. — Это из-за вас я оказалась в таком унизительном положении вчера. — Правда что ли, а? Соломонс стоит совсем близко, ему ничего не стоит сделать ещё один шаг, чтобы смутить деву пуще прежнего, но он выдерживает эту короткую дистанцию. — Что я вчера тебе сказал? Развлекаться с ебаными шлюхами? Твоя пустая головешка не способна воспринимать приказы, и не моя тому вина. Ты хочешь поговорить об этом, а, Мира? Ты хочешь, блять, поговорить об этом? Раззадоренный раздражением, которое было вызвано видом Мирабеллы под двумя проститутками с трубкой во рту, накатило вновь. Как бы он не обещал себе быть мягче, пташка сама вынуждала его говорить совсем нелестные вещи, несмотря на всю его симпатию к ней. — Может быть ты сделала это нарочно? — Соломонс переходит на шепот, и будто на собственной коже чувствует, как пробегаются вдоль элегантно открытых плеч мурашки. — Пытаешься разозлить своими выходками и непослушанием, обращая моё внимание? М? — Вы… — сглатывает, смотрит на губы, что вчера казались такими желанными, и отводит взгляд. Щеки багровеют, а сердце, как заводная игрушка, безустанно бьется в груди от властного напора. — Это неправда. — Что за ебаные игры, Мира? Если хочешь потрахаться, так и скажи! Для этого необязательно выводить меня из себя, ведь конечный результат может оказаться совсем не таким, на какой как ты рассчитываешь. — Вы чёрствый, грубый, жестокий… — Ты тратишь моё время. — И одинокий, потому что не умеете ни уважать, ни любить, ни говорить, как нормальный мужчина! И… начальник, так тем более! Для вас никто и ничто не имеет значения, особенно чужие чувства! — Ух, как напряглась, я почти впечатлен, — он закивал, откровенно забавляясь злостью девушки. — Это всё? — Катитесь к чёрту. Поддев рукояткой трости спавшую бретельку, он натянул её обратно, после чего отступил, довольно ухмыляясь. — Когда я войду в следующий раз, я не буду таким вежливым.

***

Сорвав пальто с крючка на ходу, Мирабелла уверенно шла к входной двери. Понять, почему она так мерзко чувствует себя, было несложно, а вот почему даже не думает о возможности сбежать с Джеймсом, как тот ей предлагал, невозможно. Алфи не прикасался к ней, но каждый его взгляд проникал прямо в душу, шершавые пальцы в перстнях окунались в самое нутро, сжимали сердце, вынуждая то болезненно и часто колотиться. Самое странное, что в эти моменты она даже не пыталась сбегать, нет, Мира стояла на месте, как вкопанная, ожидая следующего шага, боясь признаться себе в том, что хочет, чтобы наконец нить напряжения была разорвана в клочья. Несмотря на ту злость, что зарождалась в ней от всех им брошенных фраз, Льюис чувствовала себя рядом с Соломонсом… защищенной. Даже от его собственной ярости, которая была вынужденной, чтобы защитить её. — Куда это ты собралась? Мира пошатнулась, вдруг резко остановившись. Стоило ей лишь подумать о нем, и он являлся, как самый настоящий дьявол. — Вы ведь сами сказали мне собираться. Почесав неторопливо бороду, мужчина хмыкнул, поудобнее умостившись в кресле. — Разве я упоминал, что мы куда-то едем? — свел брови, сложил руки на животе. — Иза, будь любезна, принеси виски. Для мисс Льюис — кофе. — Да, сэр. — Вы торопили меня все утро, чтобы оставить в доме? — Это был обед. — Вы не собираетесь ехать в Камден-Таун? — Мира нетерпеливо стянула с шеи шарф. — Нет, — Алфи сцепил пальцы в замок, перебирая двумя большими между собой; он смотрел на Миру хмуро, будто говорил само собой разумеющиеся вещи. — Но работы у тебя и без того достаточно, можешь приступать сразу после кофе. — Моё рабочее место будет здесь? — М, — поднял голову в размышлении, — в моем кабинете. — Вы ведь не разрешаете мне подниматься на второй этаж. — Ещё что скажешь и займешь место конюха.

***

— Мистер Соломонс, — Мира выжидательно уставилась на его опущенную над бумагами голову и продолжила, когда он вопросительно промычал: — Шелби уже покинули Лондон? — Кто из них? — Томас… или Артур. Пригладив усы, Соломонс секунду помедлил, прежде чем ответить: — Срал я на Шелби, — он отбросил папку на край стола, — что означает: я представления не имею, где их черти носят. — Неправда, — возразила девушка. — Вы не можете не знать, что происходит в Лондоне. — Даже если так, с чего мне тебе об этом докладывать, ха? — Я просто спросила. — Просто даже мухи не ебутся. Имеешь дело с Шелби на стороне? — Они для меня как семья. Я многим обязана, — Льюис грубо провела пером вдоль бумаги, расчерчивая белый лист на две ровные половины, — я ведь не прошу отпустить меня на встречу. Соломонс предпочёл промолчать, несмотря на то, что язык чесался снова указать секретарше на её место. Все же сегодня он сказал достаточно, огня в ней хватит на пару дней вперед. — Мистер Соломонс… Послышался хлопок. Он положил руки перед собой, теперь всё своё внимание сосредоточив на подчиненной. — Что, Мирабелла? — Я хотела спросить о вчерашнем, — завела неловко, стараясь не смотреть в его сторону, — это было влияние того вещества. Я бы никогда не позволила себе подобное поведение. Это было ошибкой. Темная горбатая тень легла на стол, а владелец её бесшумно наступал рядом со столом Миры. Без трости Алфи перемещался почти что бесшумно, будто у него не было никаких увечий и та ему вовсе не требовалась. — Ты так действительно считаешь? — вопрос звучал сухо, без намёка на насмешку или досаду; подняв голову, Льюис увидела над собой Соломонса, что предстал перед ней подобно громадному стражу. Лицо его не выражало никаких эмоций, а глаза застывше смотрели лишь в одну точку, куда-то далеко, сквозь неё. — Я не понимала, что делаю. — О, я уверен, что ты очень хорошо понимала. Касание к щеке стало неожиданностью, отчего Мира едва вздрогнула. Больше этого её испугала та нежность, с которой оно было совершено; он гладил её вдоль скулы до самого подбородка, испытывая наощупь бархатистость кожи. С какой целью Алфи делал это Мира понять не могла: то ли проявление его доминантой натуры, то ли настоящий жест симпатии. Оставалось только ждать, что последует за этим, чтобы узнать. — И я уверен, храни господь твою душу, что ты бы это повторила. — Это не так, — Мирабелла поднялась резко, сама того от себя не ожидая. Она бы хотела доказать обратное, развернуться и уйти, бросить что-то колкое в стиле самого Соломонса, но оставалась стоять на месте, выдерживая на себе изучающий взгляд. Он снова так близко, настолько, что она чувствует его дыхание. Размеренное, спокойное, как будто вовсе его ничто не тревожит, в противовес её, неровному от волнения. — Нет? — не действует сам, только наклоняется достаточно низко, чтобы ей хватило смелости и роста потянуться первой. И Мирабелла сосредоточено, почти что не скрывая смущения, смотрит на те самые губы, которые порой так сильно хочется закрыть, а иногда вовлечь в долгий поцелуй, и чтобы после не последовало ни одного вопроса или самодовольной ухмылки со стороны Алфи. — Чьё имя ты назвала тогда, Мира? — Не ваше, — врет она, а голос дрожит пред его надменным напором; тишина оглушает её, и вот Соломонс, получив в ответ ложь, улыбается нахально, сам сокращая то мизерное оставшееся расстояние между ними, чтобы поцеловать нагло врущие ему прямо в лицо губы. Чувствует, как она поддается, с такой лёгкостью, не озираясь на всё то, что было сказано ранее. Кладет руки на его плечи, трогательно встает на носочки и обнимает за шею. Алфи недолго церемонится с достаточно отданной им ей нежностью доселе и пробираясь к груди, разрывает рубашку, позволяя маленьким пуговкам разлететься по сторонам. Нетерпеливо запускает пальцы под атласную ткань исподнего, шумно выдыхая через нос от прикосновения к округлой мягкости. Тело её горячее, как в лихорадке; недолго наслаждаясь мгновением, он уводит ладони ей за спину, тянет на себя и прижимает так крепко, что вырывает девичий жалостливый вздох сквозь поцелуй. Он имеет полное право лишить её воздуха в своих объятиях, ровно как она отняла весь его покой. Прерывая столь долгожданный поцелуй, Алфи впечатывается губами в шею, давая девушке время, чтобы та смогла найти в себе силы на сопротивление. Но она ни о чем не просит, сжимает тонкие пальцы на его волосах, когда зубы вонзаются в белую плоть, на которой тут же вырисовывается алый след. — Ты снова потеряла голос, пташка? Как бы ей хотелось, чтобы обошлось без комментариев в стиле Алфи, но тот открывает рот. Мирабелла готовится бросить что-то в возмущении, но, будто предугадав это, Соломонс не дает ей шанса заговорить, больно впиваясь пальцами во внутреннюю сторону бедра, безжалостно продвигаясь мозолистыми ладонями все выше, к столь нежному месту, что ещё не встречалось с его по-звериному страстной грубостью. В отличие от Алфи, Мира не знает, чего ожидать. Она не знает, будет ли ей больно или приятно, что захочет сделать с ней Соломонс и как ей просить его быть с ней осторожнее. Его движения быстрые, четкие, он точно знает, как следует её держать или заставить замолчать, чем не брезгует пользоваться. Даже сквозь ткань он может ощутить, насколько она горячая, а невольные движения тазом навстречу ласкам говорят сами за себя. Алфи неописуемо доволен готовностью Миры отдаться неизведанному чувству, и это подталкивает его быть напористей. Все с ней не так, как с другими; если по обычности стоит только юбчонку повыше задрать и спустить тормоза, то с ней, его утонченной пташкой, нужно быть аккуратным, не спугнуть, дать осознать, какое блаженство быть в его руках. — Мистер Соломонс! — Блядство, — сплевывает, невежественно оторванный от терзаний губами тонкой шеи. — Не сейчас, Иза! — Простите, мистер Соломонс, но к вам пожаловали гости!