Белая Бузина

      Середина мая. Не так давно, где-то поодаль всех военных лагерей, прозвучал громкий и радостный голос неизвестного мужчины: «Это конец, братья! Конец! Всё кончилось!» — и вправду, всё кончилось…       Пару вёрст позади радостных возгласов, сиплое и прерывистое дыхание прознало полный тошнотворных миазмов воздух. Одинокий парень лет двадцати лежал в одном из засохших окопов. Каждый вздох отдавался ему вкусом запёкшейся крови во рту, стискивание зубов било по нервной системе невообразимой болью, попытка пошевелить хотя бы одной частью тела приводила только к стреляющим, колющим ощущениям по всему организму. Лишь разум парня, что лежал здесь уже третьи сутки, можно было назвать хоть сколько-то здоровым. Вернее, дающим отчётность тому, что в таком состоянии он и доживёт свои последние часы, пока обезвоженное тело не перестанет получать энергию от «саппортеров».       Смиренную идиллию приёма своей смерти прервали тяжелые шаги где-то в далеке. Открыв глаза, молодой парень увидел, что на расстоянии где-то одной сотни метров, по траншеи окопа шла до боли странная пара военных. Сразу за что зацепился взгляд полумертвеца — снаряжение у этих солдат было достаточно необычное для столь грязного и перекопанного взрывами места: строгие плащи, скрывающие всё тело вплоть до пят, шлема-маски, полностью покрывающие лицо, оснащённые военными фильтрами воздуха, и странное на вид оружие; это не были привычные для сил ЧВК винтовки, то, что они держали в руках скорее походило на небольшие охотничьи ружья, обрезы, а на месте затвора находилась колба с жидким желто-серым содержимым. Они медленно подбирались к позициям лежащего в окопе человека, о чём-то переговариваясь между собой.       Через минуту они подошли. Без возможности что-либо сказать солдат просто лежал в окопе, смотря на своих, как ему казалось, будущих убийц. Его это даже радовало. Вариант завершить муки здесь и сейчас не казался ему чем-то идеальным и прям тем, чего он ждал в качестве спасения, но за неимением иных вариантов, он был рад и такому исходу событий. Каково же было его удивление, когда вместо того чтобы сразу же убить его, отряд, обратив на него внимание, начал вести диалог между собой: — Войц, глянька сюда! Живого ещё нашли! А я уж думал, что если хоть чье-то тело уцелело в этом аду — уже успехом будет, — сказал солдат, что был несколько ниже своего сослуживца. Речь его была настолько яркой, что даже сквозь фильтры громкий, чутка высоковатый голос содрогал больные перепонки лежащего солдата. — Цше ты! Чего разорался, совсем уже что-ль придурок?! — резким, грубым и низкотембральным выпадом прервал его, по всей видимости, командир, — Мы сюда за тем и пришли: шоб на свеженькое, ещё горячее. Глянь-ка на него, — оба солдата перевели взгляд на лежащего с полуоткрытыми глазами военного, — самый шо не на есть чудный экземпляр; и не живой, и не мёртвый. Забирай его на себя, да пота́скай его отсюдова. — повелительным тоном, поведя взгляд дальше по траншеи, сказал второй мужчина, ожидая действий своего коллеги.       «Двое русских. Что они здесь вообще делают?», — невольно про себя подумал боец, коего тотчас один из бойцов поднял на плечи. Мысли мигом отошли от его головы; безумная боль охватила все его тело, стоило было коснуться до него. Была бы возможность громко закричать, он тут же бы это сделал. Резь, словно разряд молнии, сначала прошлась по грудной части туловища, словно кислотой разжигая простреленные лёгкие и пробитую ударами трахею, после уже разошлась по всему остальному телу, отдаваясь то в больной голове, разрядами тока, то в переломанных бёдрах, коленях, пятах. Солдат, поднимающий раненого человека к себе на плечо, не понимал, что сейчас он, будто мясник, разрубающий тесаком тушу. Разрубающий резким и небрежным ударом. Маленькую поросячью тушку.       В очередной раз солдату пришлось проглотить боль. Те военные импланты, что были вставлены в его тело для защиты на поле боя, в момент его предсмертного бессилия стали скорее обузой, что иссушала его всё больше и больше. Каждая секунда тянулась словно вечность, каждая сильная тряска была адом, каждый шаг несущего отдавался болью, каждый миг — страданием.       Вскоре, через несколько часов, глаза солдата всё-таки смогли замкнуться. Значить это могло лишь одно — «саппортеры» уже перестали помогать, перестали поддерживать его жизнь. Завидев это, русские солдаты ускорили шаг и что-то невнятно бормотали между собой. Для неизвестного бойца это было уже неважно. Он просто хотел уйти. Без надежд на то, что его спасут. В мир без мыслей, без мечты и без боли.