Оружие — она сама

Лунный свет не всегда был оружием. Лунари рассказывают, что в ночь первой конвергенции лунные камни сыпались на землю, как слёзы, но это были слёзы радости. Радости слияния Луны этого мира со своей призрачной сестрой. Ноктум всегда был горьким. Уже в самых древних манускриптах, хранящихся в специальном разделе подземной библиотеки, растение отмечено как токсичное. Яд, отрава, горькая вытяжка боли. Афелий спускается в пещеру по узкому коридору, за тысячи лет отполированному тысячами ног, но всё равно бугристому, как и положено внутренностям. Свет исходит только от загнутого, точно клык, серпа из лунного камня в его руке. Он идёт убивать цветы. Только цветы. Ноктум Афелий выращивает сам. Бирюзовое озерцо на дне тоннеля светится мертвенно-голубым светом. Над поверхностью воды щетинятся мелкие звёздчатые цветки. Лепестки их черны, как свежая сажа; стебель и листья — зелёно-бурые. У самой кромки озеро неглубокое, Афелию по щиколотку. Он осторожно входит в воду, срезает каменным серпом успевшие раскрыться цветы и складывает в ступку, которую держит здесь для этих целей. В кармане длинных монашеских одеяний он принёс пустую склянку с тугой пробкой. Туда он сцедит смешанный со священной водой сок ноктума. Так он готовит яд всегда — и носит его с собой, чтобы принять, как только его отправят в бой. Этот лишённый магии ритуал не требует спешки и не терпит её. Афелий садится, скрестив ноги, на холодный каменный пол, растирает тонкие чёрные лепестки пестиком, и они отдают смолянистый сок, поблёскивающий, как ночное небо. «Ноктум» значит «ночь». — Афелий. Он вздрагивает. Прислушивается так внимательно, будто от этого зависит его жизнь. В некотором смысле так оно и есть. Он уже не вдумчивый алхимик — он собранный, настороженный убийца. — Афелий. Голос сестры он не спутает ни с чьим другим, но ей так редко – так мучительно, невыносимо редко — удаётся дозваться его из-за пелены, что сперва он боится поверить. Тишина. Только капает вода где-то в каменном тоннеле. Тишина повисает в воздухе — недосказанное предупреждение, прерванное обещание. Засечки на внутренней стороне ступки помогают отмерить воду и сок в нужных пропорциях. Афелий разбавляет смоляные капли мерцающей водой — и свет меркнет, поглощённый ночью. Ноктум — и есть ночь. Афелий подносит ступку к губам и вливает в себя черноту. Холод и одиночество того, кого никто не обнимет и не согреет под тонким одеялом. Страх, который оживает в ту пору, когда хищники действуют безнаказанно. Безумие, со звоном стряхивающее подвижные цепи дневных мыслей — ответов на тысячу и одно развлечение для ума, которые закат заменяет вопросами. Горечь, которой до краёв наполняются следы ушедших; которую солнце засвечивает, лишает глубины и осязаемости, не имея на это никакого права. Вот что такое ночь – и каждое из этих переживаний важно, как важна тень, без которой, как известно, нет света. — Афелий. Холод, умноженный на сотни ночей, проведённых порознь, вонзается в грудь подобно клинку; Афелий падает на четвереньки. Ступка катится по земле с каменным звоном, и остатки яда вытекают из неё медленно, крадучись. Обратно в озеро. Отрава бередит застарелый страх; впервые Афелий испытал его в ту ночь, когда Марус Омегнум выплыл из-за жёлтых от луны облаков, как огромный хищник, а сестра добровольно шагнула в его пасть. Немота захватывает язык, глотку, а горечь затапливает изнутри. — Афелий, брат мой, я здесь. Ему кажется, что он бредит, потому что это невозможно. Алуна шагает к нему по воде священного озера, по нераскрывшимся цветкам ноктума, и протягивает светящуюся, почти прозрачную руку. Светлые волосы падают на плечи; поверх просторных одеяний на груди лежит амулет — лунный диск в трёхрогом ореоле затмения. Афелий хочет подняться ей навстречу, но сейчас его телом владеет яд, и остаётся только распластаться на камнях под привычными волнами боли. Она — видение, вызванное ноктумом; но она же и Алуна, пославшая это видение. Совершенно такая же, какой он видел её в последний раз, и печаль на её милом лице та же — как на лике Луны. Сестра улыбается и опускается на колени рядом. Афелий протягивает к ней руку — и, вопреки всем ожиданиям, касается её ладони. Для притуплённого ноктумом осязания она — как лунный камень. Мир встаёт с ног с на голову, вращается бешеным бумерангом. «Кресцендум». Его гениальная сестра прислала ему лунное оружие в виде самой себя. Афелий переворачивается на спину, касаясь плечом её колена, и задыхается уже не от ноктума, а от того, что видит её — впервые с конвергенции. — Калибрум, — шепчет Алуна, улыбаясь, и чертит на его груди знак бесконечности, который Афелий отвык видеть где-то, помимо прицела. На самом деле этот символ древнее войны Солари и Лунари; он означает «вижу на расстоянии». Афелий подносит ладонь сестры к своему лицу, замороженному ноктумом. Чувствует ли она его прикосновения там, в своём небесном храме? Или ничего не чувствуют они оба? — Сестра моя… — произносит он непослушными губами. Алуна прижимает к ним мерцающий палец, и Афелий мысленно заканчивает фразу, не обретающую ни звука, ни формы, призрачную, как отражение луны в мире духов: «Я так тоскую». Если нельзя почувствовать, можно вспомнить. Афелий весьма преуспел в этом искусстве за годы, проведённые в одиночестве. И он вспоминает, не смея закрывать глаз, чтобы не растратить драгоценных мгновений рядом. Лунная ночь, тень от скалистого выступа, белые — обратные ноктуму — звёздчатые цветы горного плюща, занавесью отгородившего их от чужих взглядов. Шёлк рассыпавшихся по плечам волос. Её ладонь под его губами. Её губы под его ладонью. «Ты моя путеводная звезда, — говорит он, и в его голосе звучит рокот камня и длинный звон колокола. — Ты направляешь меня на нужную орбиту судьбы». Воспоминания накладываются на белое молочное свечение её тела, как сочная краска — на резной мрамор. И исчезают. «Северум». Воспоминаний уже не хватает, они не покрывают белые области карты. Боль от яда медленно — очень медленно — отпускает его, и на вдохе в грудь уже не вонзается тысяча шипов. Афелий наконец садится и протягивает к сестре обе руки. Алуна перетекает в них, как лунный свет, как мечта. «Ты сможешь остаться?» — сжимается немое горло Афелия, и Алуна отвечает на незаданный вопрос, прижимаясь к его губам — своими. Они по-прежнему холодны, как лезвие серпа, но он чувствует. Её ответ означает «совсем недолго». Лишь до тех пор, пока в его венах будет течь яд, действие которого уже слабеет. Чувствует ли она сама? Он не знает, но они всегда всё делили на двоих. «Гравитум». Так Лунари называют притяжение своего светила, заставляющее моря — вздыхать, целебные растения – вытягиваться и расцветать за одну ночь, серебряные жилы – набухать под коркой земли, а кровь – приливать к коже, когда её гладит любимая ладонь. «Закрой глаза. Верь в меня», — шепчет Алуна, и это слова из колыбельной, которую она пела ему, когда он впервые принял ноктум и катался по земле, сходя с ума от разрывающей горло черноты. Он слушается её, как слушался всегда, и закрывает глаза. Позволяет её ладоням скользнуть по плечам. Сцепляет руки на её талии, не понимая, чувствует ли шёлк, камень или зеркало — как в детской считалочке… Он прижимает её к себе, думая: «Ты не одна» и «Ты моё светило», — но чем ярче и жарче от её близости, тем быстрее приближается миг, когда она исчезнет. Они ближе, чем в воспоминаниях, они как Луна и её тень; но яд уходит быстро, быстрее, чем ему бы хотелось, и с последней каплей он потеряет её… …теряет её. «Инфернум». Вспышка света под закрытыми веками. Когда он открывает глаза, Алуны уже нет, и маслянистый блеск озера кажется надругательством над её шёлковым светом. Афелий снова входит в воду, срезает каменным серпом успевшие раскрыться цветы и складывает в ступку… *** Когда он выходит наружу, ночь ещё длится, хотя с востока небо уже щербато рассветом. Висящий над плечом горы месяц похож и на косу-Северум, и на изгиб губ Алуны. Сегодня она вложила себя в его руки, как оружие. Афелий накрывает ладонью карман, который оттягивает колба с чёрной вытяжкой. Теперь он знает: чтобы продолжать жить, нужно иногда немного умирать. — (с) Fatalit, Jan 2021 отредактировано и опубликовано Dec 2022