Надежда

Легенда гласит: Где-то, в местах редко вспоминаемых, крайне опасных и невозможно обманчивых, обитает жуткое изуродованное существо. Его неестественно деформированное тело постоянно подрагивает, само существо очень резкое - пройдёшь мимо, обязательно набросится, заорёт что-то невнятное, да таким воплем, что кровь леденеет и в жилах стынет. Все это место обходили стороной, разные слухи ходили: убьёт, заманит к себе, сделает таким же. Общий говор был крайне неприятен, да и без него все осознавали опасность и свой страх. Так и жило это существо, всегда одно, ведь никто не готов был даже близко подобраться к его землям. Но однажды, когда в воздухе что-то переменилось, общая атмосфера блуждающих туманов и затерявшихся в них слов накалилась, один бесстрашный путник решился ступить на земли существа. Вернее кто-то называл его бесстрашным довольно редко, общее мнение сошлось на глупце и самоубийце, в крайнем случае на сумасшедшем. Люд знал его лишь отражениями других формулировок, отдельные личности может и пытались его остановить, предупреждая об опасности этого существа, однако путник лишь отмахивался, уверенный в своём пути. Не важно, в общем, как его кличали и как поминали: сумасшедшим или глупцом. Он ушёл, и его образ остался лишь в жутких сказаниях о душевнобольных. Идти ему по этим местам предстояло недолго, природа в них казалась на удивление невероятно спокойной, словно привыкла уже к животным воплям и мерзкому виду существа, которое животным не являлось. Человек шёл мимо частых стволов деревьев, ломая их ветки, шёл по заросшему болоту и старым трухлявым брёвнам. Наконец, рядом послышались громкие звуки, словно кто-то идёт, даже бежит, по траве, прямо к человеку. Грохот усиливался, ветки ломались, листья извивались, пропуская через себя нечто. И вот - оно вышло из-за деревьв, смотря прямо на человека. Перед ним предстало испуганное, дрожащее существо, оно стояло и рассматривало человека, а человек рассматривал его: образ был явно человеческий, и рост, и лицо, и конечности, но выглядели они совсем не так, как у людей. Тело было обнажено, худоба явно бросалась в глаза, везде была налеплена старая грязь, её можно было отдирать кусками, поверх нее уже растекалась новая, скользила по телу, оставалась там, а некоторая стекала на землю. Руки были тонкие, все в тине, где-то на них даже извивались испуганные резким бегом насекомые. Они, казалось, совсем не заботили существо. Но больше всего на руках было рубцов и порезов. Они были словно нанесены когтями, глубоко разрывая плоть, некоторые из них были старыми, несколько заросшими и даже выцветшими, но было и много свежих, покрывающих руки в разных местах, начиная плечами и заканчивая фалангами пальцев. Или то, что от них осталось, потому что пальцами их можно было назвать с трудом: это скорее были изрезанные и грязные тонкие палки, почему-то ещё функционирующие. Ран на ногах было ещё больше, казалась, злосчастные когти вымещали на них всю свою накопившуюся ярость. Кровь шла свежая, стекала по худым, стоптанным, и очень грязным ногам. Если эти дрожащие искажённые конечности можно было назвать ногами. Подрагивающего, словно пытающегося что-то расскзать, лица было не разобрать. Человек смотрел на него, но в голове не формировалось картинки того, что он видит, не было даже приближённого образа, сравнения или достойной ассоциации. Нет, он не не мог запомнить лица, он вполне осознавал, что смотрит на что-то материальное, существующее, на кого-то , кто смотрит на него, но представить всё также не мог. Если руки хотя бы отдалённо напоминали руки, а ноги с натяжкой походили на ноги, то лицо.. Было ничем. А точнее было всем. Болью, страхом, неприятием, на нём была такая многозначительность, такое буйство проникающих в душу чувств. И тогда человек всё понял. Может быть и не всё, но достаточно, чтобы действовать. Он сделал шаг, сделал другой, он даже не думал, а может думал столько, что не мог выделить ни одной чёткой мысли. Он подошёл ближе, почти вплотную, медленно протянул руки и обнял существо. Ведь человек чувствовал это существо, он знал его образ в миллионах других, он сам был им отчасти. Существо не было чем-то одним, чем-то собственным, принадлежащим самому себе. Оно было болью. Людской скопившейся болью, когда-то зародившейся, когда-то прогрессируюшей в человеке. Но кажется, одиночество добило его достаточно, чтобы он из человека превратился в ходячий сгусток неозвученной боли и убивающего одиночества. Его крики боли являлись образами звериных. Его просьбами о помощи он оказался где-то в забытом, редко вспоминамом месте. Его боль стала им, он стал болью, и стал жить в ней, в одичалом бесконечном страхе. Человек что-то сказал, но слова никто не услышали, они стали ничем, их было слишком мало для существова. Для человека - достаточно. Человек человеку что-то сказал, и атмосфера в воздухе, в снующемся тумане и потерянных в нём криках переменилась. Так говорится в легенде. А в Вас?