sensus vitae

Улица наполнялась свежим предрассветным воздухом. Великолепная и облизанная сотнями поэтами метафора — зарождение нового и конец старого. Словно все проблемы, убивающие тебя в ночи, могут волшебным образом раствориться в молочно-туманном восходе. Но вот только вкус паршивого пойла, купленного на заправке, не исчезал, голова распадалась, как обугленная, а легкие были словно логовом для мух, липкими и пожелтевшими. Темно-лакированный чемоданчик издевательски блестел на скамейке и хватило бы лишь одного взгляда, чтобы ему захотелось взять и опрокинуть его со всей силы на асфальт, давая возможность всем исписанным вдоль листам разлететься по двору. Жалкое зрелище. Стопка поддержанной бумаги, уже давно не аккуратная, была жесточайше отвергнута очередным агентом, гонящимся за бестселлером. «Не состоялся как человек», «ради чего жить», «просто смысла нет»! Да кто ему это сказал? Сотни и сотни пустых лиц, вот кто. Продавщица в маленьком ларьке, которой не хватает средств даже на обувь сыну, религиозный сосед, напомаженный святым маслом, даже коллекционер французских фарфоровых уток 19 века. Он ходил и в партийное отделение, пытался найти себя в идеологическом искусстве, противном ему до коликов, со знанием того, что последняя буханка хлеба уже успела покрыться связью болотной плесени. Цензор лишь взглянул на перечирканные памфлеты и без сожаления выкинул их в ближайшую урну, задумчиво глядя на него. — Пустой вы человек, господин N, у вас не то, что политической заряженности нету, у вас она вообще отсутствует. Ступайте и больше не приходите сюда, атмосферу портите. Он уже успел схватить пустой чемодан и чуть приоткрыть дверь, как замглав его окликнул. — Не могу так говорить, но жалкую жизнь вы ведете, писатель. Хоть что-нибудь сделайте..да хоть убейтесь! Если же ваша душонка на это способна. Он уже пытался стреляться, но новенький ПММ каждый раз выходил из строя, не оглашая по каким именно причинам этот решил это сделать. Веревка — кажется, самый надежный инструмент строителей и самоубийц, но паршивое, мать твою мыло, заканчивалось именно в том момент, когда он примерял длину своего будущего галстука. Аптекари продавали испорченные таблетки, барыги — пустышки, дверь крыши 15-этажного панельного дома назло все время заклинивала, а если открывалась, то он поскальзывался на дождевых лужах. Вскрытие вен оказалось самым долгим и неудобным способом избавиться от мук, для начала нужно было вообще найти не ржавый нож и подогреть воду, что в нынешних условиях было весьма трудоемко… Он просто не мог признаться, что не хотел уходить и жизнь (или он сам) подкидывала ему до глупости разнообразные препятствия. Но зачем оно останавливало его, ради чего N держался все это время? Где находился его этот невообразимо непонятный и далекий смысл, если все что он делал это задыхался в волнах рефлексии? Шанс, маленькая надежда. Непонятное желание что-то из себя представлять, кем-то являться, знакомое каждому человеку, найти признание для себя, что в конце концов и стало бы… Писательство было спасением в прошлом, сейчас же оно медленно убивало изнутри, сначала казалось, что пресловутый sensus vitае был найден. Виктория, победа! Но оно уже давно было погребено под разводами высохших чернил, поломанных карандашей и строгих взглядов. Чтобы дойти до длинной трассы, протекающей словно змея мимо лесов, потребовалось бы всего 30 минут ходьбы без остановок с окраины города. Власти уже давно не ремонтировали этот участок и практически не следили за ним, так что, если бы вы оказались в этой глуши, то смогли бы увидеть куски довольно старого асфальта и неровности, присущие часто проезжаемым дорогам. Он смиренно стоял, положив блестящий чемодан прямо возле дороги и ждал.