голодовка.

Сегодня год, как продолжается его голодовка. Мысли о самоуничтожении всегда подпитывали воспаленный рассудок. Он не выделялся из толпы, был в меру сер, обладал серебристой моралью и пепельным, но еще не чернильно-черным чувством юмора. Он весь состоял из градаций серого, но монохром никогда не упирался в крайнюю точку, если только исключить одну маленькую деталь, скрытую от глаз посторонних. Походная газовая плитка жалобно заскулила и взвизгнула от небрежного движения ржавой сковородой по конфорке. Любой нормальный человек стер бы подтеки жира и соков мясной крови, перевернул бы небрежно брошенный в пекло пласт мышц, чтобы ошметок прекратил уже, господи, пригорать, но он, к сожалению, не был ни нормальным, ни человеком. Невесело всей угольной (и все еще не непроницаемо-черной) душонкой обожать, любить, боготворить, превозносить, ласкать да и просто видеть эстетику «мерзости». Никто не знал, что он ставил за это сказанное полушепотом слово. Только он и его дневник, в роли которого выступали стены и десяток острых предметов дома. «Мерзость» для него, раз уж на то пошло — «все, что вызывает тошноту». Выделения человеческого тела? Ржавчина и плесень на металле? Вонь и смрад, привычные для свалок? Да, но не только. Куда важнее ему была незримая мерзость. Отсутствие тяжести на душе за надругательство, способность отрезать котенку лапку и холодное безразличие к смерти собственного ребенка. Сам он, к своему сожалению, позволить себе подобного никогда не мог, но наблюдал со стороны. Больной ублюдок, возвращающийся домой исключительно по пронзительно-темным (еще не черным) вечерам, который не добился даже человеческого изнасилования. Страшно, больно и тошно от себя. Его, убежденного вегетарианца, запах мяса отталкивал, но голодание визжало в голове. Та самая маленькая деталь, плотно обнявшая его где-то под самым гипофизом. Год назад он вырвал себе все ногти на левой руке. Он отвратителен, он жалок, его не должны видеть люди, и он это осознает. Если бы не понимал — не объявил бы этой страшной болезни, может, демону в голове (или просто нездоровой одержимости?) эту проклятую голодовку, и вот куда его привела бешеная жажда пищи, надиктованная бесконечно сильной тягой к саморазрушению. Одно только слово «саморазрушение» было для него целой мечтой. Что может быть более гнилым, мерзким и стремящимся к черным чернилам, чем медленное ковыряние себя самого изнутри? Какой аромат может привести к тошноте большей, чем от неумело вырезанного пласта с человеческого бедра? Плитка шкрябнула ножкой по полу и обожгла ему палец в наказание за неаккуратность. Все ниже таза сводило адским пламенем, но он дернул скальпелем в заключительный раз, наконец-то видя кость и сбрасывая очередной шмат мяса на кафельный пол ванной. Свет и краски гасли, соблазняя возможностью погрузиться в эталон черноты без лишних примесей и осветлителей. В него смотрела бездна его разума подобно продажной путане, медленно и неприлично нагло накрывающей ладонью шов на засаленном белье. Он замялся, смутившись себя и зажмурившись в последний раз, а потом прошел точку невозврата и схватился за нож покрупнее. Кажется, что тесак — дома ничего толком не было, но тем отвратнее. Тем лучше. Прошел час. Он теряет сознание. Мясо сгорело — оно готово. Плотские чувства разрывают остаток тела, а именно: голову, тулово, руки, правую ногу и обрубок левой. Его ступня валялась за спиной, отдельно от голени и ближе к сковороде. На вкус он оказался разочаровывающе-отвратительным и хуже самой уродливой свиньи, но, в принципе, такая характеристика устраивала его скромные ожидания. Сгоревшая корочка ароматно хрустит на окровавленном языке, а почерневшие волокна застревали меж зубов. Следующую партию нужно сделать с кровью. А тьма в голове ликует и торжествует от такого скромного угощения. Аппетит пришел к нему во время еды, и страшный голод свел его головной мозг новым спазмом, в награду бросив приятное тепло ниже пояса. Сегодня он точно дойдет до экстаза.       Он очнулся лицом в луже крови. Отключился? Нет-нет-нет, рано! Боль в теле грозно стукнула по полу, вынуждая проснуться. В руку вернулся скальпель. На счет «пять» послышалось журчание и треск одежды. Плита все еще работала. Из рваной раны что-то булькнуло и потекло сильнее. Нет, сейчас точно умрет. Не вынесет. Дергать себя за органы, дабы достать, было ошибкой. Глаза закатились. Демон ревел от истинного наслаждения. Желудок сводило тошнотой. Перед глазами вспыхнула идеальная чернота. Он насытился.