Высокий прилив

Инид пришла в голову мысль о том, что время, когда она, наконец, выдохнется, окажется несбыточным. Она уже спрашивала себя, почему то, чего она хочет больше всего, вызывает разочарование. Она не глупа. Она знает о сомнениях и неуверенности, которые сопровождают желание всей жизни, но в одном она уверена: все, чего она действительно хочет, — это чувствовать себя нормально или получить какое-то одобрение от мамы. Вот почему иногда она молится и умоляет полную луну никогда не даровать ей свое всемогущее благословение. Никогда не позволять ей обратиться в волка. Боль распространилась по всему ее телу, разрастаясь, как пламя зажженной спички, оброненной в лесу. Ее зрение было размытым, реальность искажалась, и она не могла слышать слов, которые пытался сказать Вещь. Треск ее костей по мере роста был мучительным. Это почти ощущалось так, словно все ее внутренности хотели вырваться из ее плоти. На ум пришла огромная виолончель Уэнсдей. Однажды Инид слышала, как она играла ее снова в тот же самый нечестивый час ночи. Инид наблюдала за ней из-за окна. Она вспомнила, как услышала, как лопнула одна или две струны, вспомнила, как Уэнсдей уставилась на Вещь, как будто это была его вина, вспомнила, как Уэнсдей дёрнулась рядом со своей огромной виолончелью и увидела, что Инид наблюдает. Тело Инид двигалось против ее собственной воли, глядя на луну, когда ее шея вытянулась. Последняя кость треснула, напомнив лопанье тетивы. Именно в этот момент Инид почувствовала неизмеримое облегчение среди невыносимой боли. Трансформация далека от удовольствия, но на самом деле все, о чем она могла думать, это о том, как ей стало проще найти Уэнсдей таким образом и защитить ее от любого вреда, с которым она столкнулась. И вот, когда Инид завыла, луна осветила ее текущие слезы.

***

Возвращение в их комнату проходит в тишине. Рука Уэнсдей сжимает руку Инид все крепче каждый раз, когда Инид ослабляет хватку. Тайлер был сильным. Нет, он был гребаным зверем и он был больше и страшнее, и явно преобладал всеми качествами, которые могли бы гарантировать его победу. Каким-то образом Инид победила. Каким-то образом ей удалось встать, и у нее все еще оставались силы идти и искать Уэнсдей. Каким-то образом Уэнсдей Аддамс, чьим фирменным знаком дружбы с Инид было никогда не обнимать ее, обняла Инид в ответ, когда та обняла Уэнсдей. Вскоре после этого все ушли, оставив их вдвоем, и именно так она оказалась здесь. Здесь, в тихом и уютном коридоре Невермора, с ледяной рукой Уэнсдей, обернутой вокруг ее собственной. Они обе не сказали друг другу ни слова. Уэнсдей была той, кто безмолвно настаивала на том, чтобы вернуться в их комнату, держась за руки. Инид ожидала чопорной благодарности, затем холодного приема или даже какого-нибудь упрека за то, что одним объятием на глазах у всех погубила ее гордость. Но Уэнсдей отказывается отпускать ее, и это говорит Инид все, что ей нужно знать. Когда они все-таки приходят в свою комнату, едва сделав шаг, Инид чувствует, как усталость захлестывает ее и тянет на пол. Она почти падает в обморок, но Уэнсдей оказывается рядом, чтобы подхватить ее. — Подожди здесь, — говорит ей Уэнсдей голосом более мягким, чем тот, к которому привыкла Инид. — Я приготовлю душ. Инид так устала, что даже не задает ей вопросов. Ей требуются все ее силы, чтобы оставаться на коленях и не упасть навзничь прямо на пол. Инид слабо улыбается, когда Уэнсдей возвращается, и, хотя Уэнсдей не совсем отвечает ей взаимностью, Инид замечает, как мышцы на ее лице расслабляются, а уголок губы подергивается. Она протягивает руку и поднимает Инид с нежностью, которой нет даже у Аякса, и идет медленной походкой, терпеливо наблюдая, как Инид борется с собой и хромает в сторону ванной. Там находится то самое зеркало, в которое Инид всегда смотрела, чтобы привести себя в порядок после душа или ванны. Она морщится при виде разбитого лица и грязных волос, которые видит в зеркале. Она отводит взгляд, унижение от того, что все видели ее в таком состоянии, наконец-то закрадывается в нее. Инид, однако, знает, что Уэнсдей это не беспокоит. Рука Уэнсдей лежит на лацкане ее розового пальто, когда она спрашивает: — Ты бы предпочла, чтобы я не помогала? Такие слова обычно произносились бы в язвительной манере, тем более, когда исходили бы из уст Уэнсдей. Теперь в этих словах слышится нотка заботы, нежности, которую Инид хочет прижать к своему сердцу, как одну из своих драгоценных мягких игрушек. Инид только сейчас поняла, в чем причина вопроса Уэнсдей: она все еще держит свое пальто крепче, чем раньше, не желая обнажаться. Она знает, что с Уэнсдей она в безопасности. На самом деле она действительно понимает это. Эта нерешительность вызвана неверием, потому что как она вообще заслужила это? В каком мире она заслуживает того, кто никогда по-настоящему не заботился о том, может ли она пострадать или нет? В каком мире Земля позволила бы ей стать соседкой по комнате для человека, который принял Инид и не видел в ней ценности исключительно из-за ее силы? Инид позволяет Уэнсдей снять пальто, и когда оно растекается по ее ногам, Уэнсдей смотрит на свежие шрамы, окруженные кровью и грязью. Ее взгляд задерживается только там, где это необходимо. На всех ее конечностях раны и синяки. Инид знает, что это выглядит плохо, очень плохо, когда даже брови Уэнсдей складываются домиком. Уэнсдей снова держит Инид за руку и ведет ее к крошечному стульчику, стоящему посреди душевой. — Сиди здесь и жди. Инид делает то, что она велит. Краем глаза она видит, как Уэнсдей выскальзывает из своего форменного блейзера и закатывает рукава. Уэнсдей подходит к Инид и берет насадку для душа, поворачивая клапан. Инид вздрагивает от первого прикосновения горячей воды к ее коже. Уэнсдей немедленно перенаправляет насадку для душа на пол, и кажется, что она убирает листья с волос Инид. Унижение никуда не девается, даже когда Уэнсдей помогает Инид мыться, даже когда ее медленные движения, помимо всего прочего, выдают ее усталость. Но затем Уэнсдей поднимает насадку для душа и позволяет воде литься на голову Инид, и унижение смывается с нее, как грязь, стекающая по ее телу. Всхлип срывается с ее губ прежде, чем она успевает сдержать его — это больно — ее открытые раны. К настоящему времени можно было бы подумать, что у нее тоже должны быть способности к регенерации, но она не почувствовала ничего исцеляющего. — Извини, — бормочет Уэнсдей, осторожно наклоняя голову Инид, чтобы осмотреть ее лицо. Ее большой палец касается края особенно длинного шрама на щеке. — Боль слишком сильная? Ее глаза встречаются с пристальным взглядом Инид, и ее напряженный взгляд смягчается. Инид только качает головой. Уэнсдей требуется еще несколько минут, чтобы смыть грязь с волос Инид. Руки, которые, как думала Инид, были способны только на пролитие крови, осторожно распутывают ее волосы, удаляя все следы смерти, к которой Инид была на расстоянии вытянутой руки. Страх всегда был частью Инид. Даже будучи одной из физически сильных и устрашающих изгоев, она мягкая, веселая и трусливая. Одного вида крови достаточно, чтобы она упала в обморок. Так что для нее остается аномалией то, что она ни разу не испугалась крови или боли, или того, что Тайлер чуть не оборвал ее жизнь каждым нанесенным им ударом. Она предполагает, что защита Уэнсдей отгородила ее от этого страха. В этом нет никаких сомнений, поскольку Уэнсдей всегда огорожает ее от всего, оставаясь в центре ее сознания, поглощая все остальные мысли, как голодный хайд. Уэнсдей выдавливает шампунь на ладонь, распределяя его по светлым корням Инид. Глаза Инид трепещут — если бы борьба с Тайлером была всем, что требовалось, чтобы пережить такой момент с Уэнсдей, она бы сделала это раньше. Ловкие пальцы массируют кожу головы Инид, словно убаюкивая ее, и будто на пишущей машинке печатают слова «Все кончено», «Наконец-то все закончилось», «Ты заслужила это, Инид». И Инид чувствует, что вот-вот расплачется. Вода снова льется ей на голову, и пена шампуня каскадом стекает по ее лицу, унося вместе с собой слезы. Затем Уэнсдей наносит кондиционер на кончики волос, и Инид, должно быть, заснула, пока Уэнсдей это делала, потому что в мгновение ока она стоит перед ней на коленях с губкой в руке, не обращая внимания на то, насколько промокла ее одежда. Инид тоже не утруждает себя тем, чтобы застенчиво прикрывать те места, которые никто другой не видел. Она не из похотливых. Она не может найти в себе сил протестовать против нежных прикосновений Уэнсдей, не тогда, когда она делает все это с целомудренностью. Не тогда, когда ее прикосновение ощущается как поцелуй на ее коже, любящий, медленный и нежный. Сначала шея: Уэнсдей смывает кровь, осторожно обрабатывая синяки на горле Инид. Между ее бровями залегла морщинка. Она не могла не заметить след руки; руки Тайлера — Инид помнит это слишком хорошо — ощущение, как он тянет ее шею, готовый оторвать ее голову от тела. Только теперь приходит страх. Она вздрагивает, когда Уэнсдей слегка нажимает на синяк. Уэнсдей быстро направляет свои руки к лицу Инид, безмолвно извиняясь, соскребая засохшую кровь и грязь, которые не были унесены водой и шампунем. Присутствие Уэнсдей всегда напоминает Инид о похоронах. Странно чарующий запах Уэнсдей напомнил ей о трупе, о пытках и обо всем, что лишено жизни и ее красоты. Теперь Уэнсдей пахнет похоронами больше, чем когда-либо, с этой свежей раной у нее на плече, но все, о чем Инид может думать, это то, что она как будто возрождается, очищается от своих грехов руками последнего человека, который должен был это делать. Губку водят по ее телу размеренно и тщательно, очищая даже самые интимные места. Когда Уэнсдей доходит до ног Инид, ей приходится схватить ее за неповрежденное плечо, чтобы сказать ей, чтобы она остановилась, «ты сделала достаточно, забота, которую ты мне оказала, более чем достаточна». Верная своей натуре, Уэнсдей не следует указаниям. Инид фыркает, «такая упрямая», думает она про себя. Но она рада, что Уэнсдей все та же девочка, которая вошла в ее комнату, невредимая, несмотря на все, через что ей пришлось пройти в этой адской дыре, которую люди называют школой. Наконец, вода снова оказывается у нее на голове. Это смягчает ее кожу и смывает кондиционер, мыло и все грязные остатки после драки. Инид чувствует себя спокойнее, легче. Ее голова снова тяжелая от сдерживания слез, когда Уэнсдей до сих пор не протягивает ей полотенце, а вместо этого указывает на наполненную ванну, говоря: — Ты можешь отдохнуть. Инид прикусывает губу. Почему в тот единственный раз, когда Уэнсдей старается изо всех сил ради нее, она не хочет этого принимать? Хотя она смягчается, сначала окунает в воду ногу, а затем погружается в нее всем телом. Уэнсдей остается рядом с ней, стоя на коленях на полу рядом с ванной. Она отказывается встать и найти что-нибудь, на что можно было бы сесть, когда Инид бросает на нее взгляд. Она отказывается оставлять Инид и вместо того, чтобы спать, пристально смотрит на лицо Инид, как будто находит причину остаться с ней, находит следы крови, которые она забыла смыть. И Инид, за неимением чего сказать, наконец заговаривает после того, как несколько часов молчала. — Прости за Тайлера, — слова срываются с ее языка хрипло. Наверное, это самое худшее, что она могла сказать прямо сейчас, но она не может представить, как это должно быть больно, когда тебя предает твой собственный возлюбленный. Если бы Аякс сделал то же самое, что и Тайлер… Ну, честно говоря, она не знает, почувствовала бы она что-нибудь вообще. — Ты додумалась сказать именно это из всего, что могла бы, — вот что отвечает Уэнсдей. Инид хмурится. О, Уэнсдей, всегда уклоняется. — Ты можешь грустить из-за этого, ты же знаешь. — Хм, — задумчиво произносит Уэнсдей, заправляя прядь волос Инид за ухо. — Есть гораздо более важные вещи, о которых нужно подумать, например, о том факте, что ты могла умереть. Ее способность произносить слова, которые эффективно заставляют Инид замолчать, — это то, из-за чего Инид умирает от желания понять. Ей действительно льстит, как бы трудно это ни было признать, то, что Уэнсдей Аддамс заботится о ней до такой степени, и это даже не кажется пыткой. Проходит совсем немного времени, прежде чем Инид решает встать из ванны. Уэнсдей протягивает ей одну руку, чтобы помочь выбраться из ванны, а другой тянется за полотенцем и сама оборачивает им тело Инид, как слуга, ухаживающий за их величеством. Инид в восторге, когда она следит за движением Уэнсдей, как она берет полотенце поменьше и вытирает им волосы и лицо Инид, и все то, что она говорила о том, как ненавидит находиться в непосредственной близости с кем-то, вдруг стекает в канализацию, как вода позади нее. — Вещь, приготовь шелковую, оранжево-розовую пижаму, — приказывает Уэнсдей, и у двери ванной Инид видит руку, которая постукивает по ней пальцем в ответ и немедленно направляется в комнату на сторону Инид. Инид делает вздох. — Подожди, это моя любимая. Пауза. — Я знаю. Ты носишь ее три раза в неделю с интервалом в один день. — Откуда ты это знаешь? Уэнсдей игнорирует ее и уже выходит из ванной. — Тебе нужна помощь, чтобы переодеться? — Хм, нет, больше нет. Сейчас очередь Уэнсдей приводить себя в порядок, и она отклоняет предложение Инид помочь ей. Пока она это делает, Инид надевает пижаму, садится на кровать и ждет без всякой особой причины. Вещь два раза тычет Инид в ногу и указывает на ее лицо. — Что? В чем дело? — Спрашивает Инид, обеспокоенно прикасаясь к своему лицу, пока не понимает, что от раны больше нет следов. Она все еще слишком устала, чтобы реагировать с энтузиазмом, поэтому только вздыхает с облегчением. — Я беру назад все плохое, что я думала о том, чтобы быть оборотнем. Это действительно удобно, если я случайно получу травму от обморока… снова. — Я никогда не пойму, как ты остаешься равнодушной к своей драке с Тайлером, но падаешь в обморок каждый раз, когда я обсуждаю с тобой наименее жуткие вещи, — говорит безэмоциональный голос. Уэнсдей уже в своей обычной скучной пижаме, когда выходит из ванной. — Это чудо, что ты выжила, учитывая все обстоятельства. Учитывая, как ты выглядела до того, как приняла ванну, любой бы принял тебя за живой труп. Уэнсдей снимает с волос резинки. Она распутывает волосы, оставляя их растрепанными. Судя по всему, она не принимала ванну — с ее волос не капает вода, и Инид может видеть бинты на ее плече из-за выреза. Инид иногда почти забывает, что Уэнсдей — не изгой, который может исцелить себя. Она забывает, потому что появились такие моменты, как Уэнсдей, которая заботилась о ней всего несколько минут назад, и это свидетельство того, насколько нерушимой кажется Уэнсдей. Лицо Уэнсдей морщится от мгновенной боли, когда она отводит плечо назад. Не может быть, чтобы то, что она помогла Инид привести себя в порядок, каким-то образом не усугубило боль. Инид молчит. Она позволяет тишине повиснуть в воздухе, прежде чем сказать: — Спасибо. Взгляд Уэнсдей останавливается на ней. — Прекрати. Это я должна была так сказать. — Просто прими это, Уэнсдей, — Инид хочется застонать, но она не может сдержать улыбку на своем лице. Уэнсдей отворачивается, чтобы приготовить себе постель. Инид наблюдает за ней и не отводит глаз ни на секунду, когда ложится и укрывается одеялом. Какая-то ее часть все еще осторожна, опасается другой опасности, которая может быть прямо сейчас под кроватью Уэнсдей. Инид бессознательно тянется к ней. Сегодня кровать кажется слишком пустой. Уэнсдей ловит ее пристальный взгляд. Она пристально смотрит на нее. — Что? — Ты можешь спать рядом со мной? — Осторожно спрашивает Инид, не упуская из виду, как напрягаются плечи Уэнсдей. — И, может быть… обнять меня? Только сегодня вечером. Наступает момент серьезного размышления. И заканчивается в ту же секунду — Уэнсдей даже не утруждается ответить, когда выключает свет, раскат грома достигает сердца Инид и сокрушает его, окрашивая всю комнату в красный. Конечно. Она должна была привыкнуть к этому. Объятие, которое было некоторое время назад, было просто объятием из жалости. Инид перекатывается на другую сторону своей кровати, которая не обращена к Уэнсдей, как будто это может помочь облегчить маленький укол в груди. Дело в том, что Вещь хлопает Инид по лицу, не давая ей уснуть. — Прекрати, — скулит Инид, стараясь говорить достаточно тихо, чтобы Уэнсдей не услышала. — Если она не хочет, то и не нужно, хорошо? Вещь отстраняется, слегка загибая пальцы внутрь, как будто дуется. Он оставляет Инид в покое.

***

Инид, по идее, уже должна была спать. Она думала, что спит, потому что, ну, ее глаза закрыты, а сны на этот раз безмолвны (определенно от усталости), но затем матрас ее кровати прогибается под чьим-то весом, слишком тяжелым, чтобы это был Вещь, слишком легким, чтобы быть, возможно, Аяксом который, вероятно, пришел, чтобы сделать ей сюрприз, и, боже, она действительно не хочет видеть его прямо сейчас. Человек лежит рядом с ней. Инид видит среди темной ночи руку, которая нерешительно обвивается вокруг ее талии, одетую в рукав цвета, который, очевидно, мог принадлежать только одному человеку. Инид прижимает руку к сердцу и быстро засыпает с улыбкой на лице.