Очень долгий путь

Август подходил к концу, и ничего, как говорится, не предвещало. Однако Никита выкинул фортель — сообщил, что уходить с работы не собирается. — Да что ты? — вскинула брови Лариса. — А в школе за тебя кто учиться будет, я стесняюсь спросить? — Сам и буду, делов-то, — парень пожал плечами. Куликова покачала головой. За лето сын очень повзрослел: вымахал почти на голову и стал раза в два шире в плечах — сказались физически нагрузки. И морально стал старше будто бы сразу на несколько лет. Оно и неудивительно — первая работа, совсем не детские задачи, перманентные переживания за отца…. Только Лариса считала, что Никита не должен жертвовать собой. Тем более она справлялась. Да и лечение Сергею, пусть медленно, но помогало. — Как ты собираешься совмещать? И там, и там нагрузки большие, а у тебя еще экзамены впереди. Раньше она гораздо резче высказалась бы. Но Брагин прав — Кит вырос, теперь его нельзя считать ребенком. И разговаривать с ним надо соответствующе. Никита сдул челку с лица: — Нормально буду совмещать. В учебное время можно два с половиной часа в день, я узнал. А экзамены как-нибудь сдам. В десятый и с тройками берут. Куликовой очень хотелось возмутиться. Повысить голос, забраковать идею, сказать, что два с половиной часа не принесут значимой пользы, а сил заберут предостаточно. Запретить работать, в конце-то концов. Но она вспомнила, какая у Никиты была истерика, когда он узнал, что отцу нужно менять лечение, и прикусила губу: — Никит, я против, — тихо сказала. — Ты не должен жертвовать собой, понимаешь? Ты должен учиться и отдыхать, а не работать. Сын, честное слово, посмотрел на нее как на дурочку: — Мам, ты чего? Какие жертвы? На велике катаешься, еду людям привозишь. Зато посмотри, — продемонстрировал мышцы на руках. — И кормят нас нормально, ты же сама пробовала. Лариса замерла с приоткрытым ртом — кажется, они по-разному смотрели на одну и ту же ситуацию. — Но у тебя не будет свободного времени, а это вредно для психики и здоровья. — Мам, — Никита наморщил нос. На самом деле он опасался, что не вывезет. Особенно когда похолодает, а вокруг станет скользко. Но старался об этом не думать. Вообще теперь много о чем старался не думать. Сын говорил вроде бы спокойно, но Куликова почувствовала, что если она начнет сопротивляться, то они поссорятся. — Давай так: если ты поймешь, что больше не хочешь, не можешь или плохо себя чувствуешь, то ты мне скажешь. Дальше решим. А то если ты будешь заставлять себя, то и тебя потом лечить придется. Кажется, она выбрала верные слова — Никита вздрогнул и, подумав, нехотя кивнул.

***

Сегодня у них совпала ночная смена. Это случалось не так часто, но всегда было приятно, потому что Нарочинская и Брагин любили работать вместе. Да и со сложными пациентами вдвоем разбирались быстрее и успешнее, чем поодиночке или же с другими коллегами. Сейчас был именно такой случай — мотоциклист неудачно проехался по дороге, в результате чего снес небольшой, но металлический заборчик и основательно врезался в дерево. А когда молодого человека привезли в Склиф, оказалось, что у него еще и опухоль в голове. Было непросто, но Марина и Олег справились, поэтому ближайшее время мотоциклисту ничего не угрожало. Врачи вползли в ординаторскую. — Ложись в кроватку, — отчаянно зевая, предложил Брагин. — Сам ложись, — отозвалась Нарочинская. — А я на диван. Олег устало сощурился: — Уверена? Кроватка-то получше будет, — в его голосе слышались нежность и благодарность. Хотя Брагин бы и на пол лег, если бы понадобилось, в принципе. — Уверена. Зачем тебе калачиком на диване ютиться? — А че сразу калачиком? — мужчина улыбнулся. — Может, бубликом? — Да хоть спиралью, Брагин. С твоим ростом на диване неудобно. Олег поймал ее ладошку и прижался к ней губами.

***

Он проснулся от запаха кофе. От души потянулся и зевнул. — Доброе утро, — Марина поставила кружку на тумбочку рядом. — Боооброе, — протянул Брагин. — От слова «бобр»? — Нарочинская хмыкнула и присела на краешек кровати. Олег разулыбался: — Ага. Бобр добр до бобрят, знаешь такую скороговорку? — спросонья он был трогательным и смешным. — Знаю. Только при чем тут утро? — постаралась понять логику Марина. — А просто так. Зато оригинально. — Это точно, — женщина прыснула. От сонливости не осталось и следа. Брагин наморщил лоб: — А чего, плохо, что ли? — с любопытством посмотрел на Нарочинскую. — Да нет. Кофе пей. — Ты будешь? — он сел и потянулся за кружкой. — Уже. — Я не слышал даже. Такой разговор ни о чем приносил умиротворение и настраивал на хорошее. Он, кажется, был важен им обоим. — У тебя крепкий сон и стальные нервы, — Марина усмехнулась. — Или ты ниндзя. Олег мелкими глотками отпивал обжигающий кофе и чувствовал, что прямо сейчас ему хорошо. В этом помещении, насквозь пропахшем медикаментами и едой. С этой женщиной, при одной мысли о которой настроение автоматически становилось лучше. — Или я ниндзя, — Нарочинская уже ничему не удивлялась. Наверное. Это же Брагин, от него всего можно ожидать. Но хорошего все-таки больше. Марине хотелось в это верить. Мужчина отставил кружку и потянулся за рюкзаком — благо, тот валялся недалеко: — Слушай, ниндзя, я тут мимо проходил, — сунул руку в карман, — но не прошел, — протянул Нарочинской что-то маленькое, зажатое в кулак. — Это тебе. Только не бей. Марина, вскинув бровь, выставила ладошку и почувствовала прикосновение металла. Брелок. Серебряного цвета. С подвеской в виде животного, напоминающего ласку. — Ты бы уж определился, — сдержанным тоном произнесла Нарочинская. — Ласка я или ниндзя. Но Олег разглядел, как подрагивают уголки изящных губ. — Все вместе. Они рассмеялись, и Брагин резко приблизился к лицу Марины. У нее были какие-то абсолютно сказочные глаза: яркие, сине-голубые, каким даже небо бывает нечасто, и при этом совершенно прозрачные. Как Байкал. И взгляд Нарочинской бывал таким же разным, как вода: то там бушевал шторм, то стоял штиль, то царило ровное течение. Иногда ее глаза леденели, иногда оттаивали, а иногда, как сейчас, топили в себе. Без шансов на освобождение. Олег не подозревал, что взглядом говорит больше, чем словами. Он мог сколько угодно дурачиться и закрываться от внешнего мира, но глаза выдавали практически всегда. Когда ему было плохо — во взгляде зияла тоска, когда страшно — паника, когда ему было весело — там скакали черти, а когда хорошо, как сейчас, например, — Брагин согревал глазами весь свет. Пауза затянулась, а напряжение возросло. Не удержавшись, мужчина осторожно прикоснулся к женским губам. Легонько, практически по-детски. Губы Марины были прохладными, но при этом настолько мягкими и нежными, что он чуть не задохнулся от восторга. Никогда такого не встречал, кажется, а выборка у него была приличная. Олег медленно отстранился и, не увидев недовольства, повторил. Уловил ответные движения и обрадовался. У Брагина были сухие и горячие губы, на которых даже спустя несколько часов остался вкус сигарет, умудряющийся пробиваться сквозь кофейный. Если бы Марина не курила раньше, ее бы это могло оттолкнуть. А целовался он хорошо. Даже очень хорошо. Поцелуи не углубляли — помнили, где находятся, и не торопились — Олег держал обещание и не настаивал. И даже от этих невинных прикосновений у него по спине потек жар, а у Нарочинской перехватило дыхание. — Как вкусно, — хрипло сообщил Брагин и начал покрывать лицо Марины мелкими поцелуями. Она прикрыла глаза, млея от ощущений: — Это бальзам для губ. — Дашь попробовать? — Тебе лишь бы пожрать.

***

Через неделю Брагин позвал Нарочинскую в кино. Они умудрились освободиться вовремя, дошли до кинотеатра и даже урвали билеты за десять минут до начала. Однако фильм, что примечательно, оценить не смогли. Потому что бесстыдно продрыхли весь сеанс. Когда картина закончилась и люди вокруг зашумели, Марина открыла глаза и осознала весь ужас произошедшего. — Черт. Брагин, — виновато посмотрела на почему-то улыбающегося мужчину, — прости. Сама не поняла, как так вышло. Она была такой милой, что Олег передумал строить из себя оскорбленного (хотя, честно говоря, планировал) и сознался: — Марин, да я тоже вырубился, — посмотрел на ее недоверчивое лицо. — Просто проснулся пораньше. До Нарочинской дошло, и она рассмеялась. Кажется, так много, как с Брагиным, она ни с кем не смеялась. — Надо запомнить, — усмехнулся Олег, вставая и подавая ей руку, — и использовать потом в качестве снотворного.

***

До дома Марины пошли, не торопясь: Юля сегодня осталась на ночь. И не звонила, значит, можно было расслабиться и хотя бы немного выдохнуть. — Есть хочешь? — поинтересовался Олег. — Может, завалимся куда? — Хочу. А заходить не хочу, — лениво отозвалась Нарочинская. — На улице так хорошо… Скоро такого не будет. — Похолодает, ага. Мы ж не на юге. Давай тут чего возьмем? — Брагин кивнул на передвижной ларек с фастфудом. Выбор пал на шаурму, чай для Марины и кофе для Олега. Затем Брагин и Нарочинская дошли до ближайшей лавки. Марина уже хотела сесть, но мужчина остановил: — Подожди, — вручил ей все купленное, снял с себя кофту и бросил на сиденье, оставшись в футболке. — А вот теперь приземляйся. — А ты не замерзнешь? — Не дождешься.

***

Они сидели на лавке, доедали шаурму и чувствовали себя студентами, сбежавшими с пар. Говорить не хотелось. Марине было хорошо и спокойно. Она допила чай и дождалась, когда Олег закончит с кофе: — Брагин. — Ась? — он посмотрел на нее. — Спасибо. — Не за что, — мужчина улыбнулся, но глаза его стали серьезными, будто он хотел сказать что-то важное. Вместо этого Брагин протянул руку к стаканчику Нарочинской. — Выбросить? — получил кивок и по очереди кинул стаканы в урну. Оба раза попал. — Видела, да? Марина прыснула: — Да ты мастер спорта международного класса. — А то, — Олег поиграл бровями и резко притянул Нарочинскую к плечу. Посмотрел ей в глаза. Провалился. Взял лицо Марины в ладони и накрыл ее губы своими. Она ответила. Сначала целовались почти невесомо, отстранялись, глядя друг на друга, и снова целовались. Затем Брагин углубил поцелуй, их носы соприкоснулись, а легкая щекотка от дыхания запустила мурашки по коже. Олег потерся щекой о щеку Нарочинской и начал втягивать ее губы, а потом, задерживая и смакуя, отпускать. Но только чтобы ловить и вбирать снова. Марине показалось, что весь мир вокруг поплыл. Она не удержалась и прикусила мужчине нижнюю губу. Потом верхнюю. Дыхание стало неровным, нажим увеличился. Брагин добавил язык и, почувствовав, что Нарочинская не против, ощутил, как вся кровь организма единовременно направилась в тазовую зону. Теперь играли еще и языками: терлись, покусывали, сталкивались и расходились. По очереди запускали языки внутрь, изучали неба, зубы, обратную сторону губ. Даже забыли, что на улице находятся…. Где-то неподалеку засигналила машина, они вздрогнули и очнулись. Поймали глаза друг друга и уже привычно засмеялись.