доверие и привязанность

      Набраться смелости и сделать шаг вперед — не так просто, как кажется сначала, даже учитывая то, что перед этим Одри успокоила себя и осознала всю нереальность происходящего. Студия старых времен будто давила на нее, была все-таки слишком настоящей, детальной, обработанной. Ни в одном нормальном сне не было такой четкой картинки и продуманности, степенности и логичности действий; мысли в голове копошились, метались с боку на бок, боль пульсировала по телу, доказывая, что все вокруг нее по-настоящему.       Она следит за выгибающейся седой бровью над левым глазом, потому что его правый — бельмо, напоминающие капли застывшего воска, говорит за себя достаточно красноречиво, но на всякий случай Одри представляет, что ей дадут перо, и она распишется чернилами под свет свечи: на сделках с дьяволом яд пьют на брудершафт.       — Поможешь мне, Одри? — с осчастливлено-взволнованной улыбкой говорит Уилсон. Она мельком смотрит в белую радужку, на мертвую неподвижность зрачка, не сразу заметив протянутую руку. — Тогда я смогу вернуть тебя домой.       – Что мне делать?       Пальцы его руки длинные, словно ладонь скелета — а дальше к локтю не видно вен, мышц и сухожилий. Все они испорчены черным, как и старая рубашка — ни смесь шампуня и гуаши для тематической фотосессии в обычной жизни, ни потекшая случайно ручка — рука протянута, и Уилсон топит гостью в обещании и шуме Машины если бы жалостливо.       Это невозможно с теоретической стороны вопроса. Он не ее товарищ, не напарник, не босс и не Хранитель, и несмотря на множество разногласий и недавно возникшие склоки, Уилсон не подходит на роль тех, кому она бы доверила свою жизнь.       В нем всем — обожание и поклонение.       – Я рад, что мы можем сотрудничать, моя дорогая.       Его губы расплываются в диковато-доброй усмешке на ее говорящее молчание, как перед тем, когда в настоящем упомянул, что покажет ее предназначение. Одри просыпается и находит цель. Одри открывает глаза в архиве, сморенная долгим сном. В ее внешности нет сильных отличий, символизирующих Потерянных, и, вспомнив, что произошло, она останавливается перед искрящим устройством, желая выслушать все ответы.       – Прогуляйся, пожалуйста.        Еще не время, не стоит сейчас. Одри благодарит с детской надеждой, принимая рукопожатие, но силится пройти к выходу из жалкого подобия лаборатории. Хранитель снова оставляет ее без ответа, как она оставляет его одного, более не оборачиваясь, но Одри чувствует затылком, как он прожигает ее взглядом.       Одри быстрым шагом идет вдоль длинного, погруженного в полумрак, коридора, освещаемого редкими лампами, почти ругаясь, заходит в лифт, стискивая трясущиеся пальцы усилием воли, чтобы прогнать желание вернуться обратно и ударить с кулака: только глупцы вымещают попусту гнев, и Одри была глупа достаточно и расплатилась за это с избытком.       Она еще не знала точно, что Уилсон Арч, — скрытое препятствие, насколько гениальная, настолько слабая личина — лжец.       Она соглашается, не думая, и отправляется неизвестно зачем и неизвестно куда. Однако женщину волновало совершенно другое: чуть позже она проворачивает в сторону крышку найденного в шкафчике контейнера, перед этим отряхнув его от пыли, и кривится черному, как этот постоянный цвет к бежевому, приторно-горькому содержимому, не заботясь о том, что оставаться на месте не безопасно, и трет глаза пока что чистой ладонью.       Она сидит на полуразвалившейся скамье и болтает ногами по воздуху, держа в руках суп, возможно, достаточно подпорченный для употребления, и чернотой становится, которая ее окружает — Студия картонная и покореженная, бумажный изрезанный кукольный дом, дотронься до стены, и она под весом упадет, обнажав множество направленных на чужака глаз. Вот уж картина! Просто они предложили организовать себе этакий пикник, несмотря на все нежелание пить находку, но это уже совершенно неважно, это глупости — отравится ли она супом или ядовитыми парами в ее крови и слизистой? Сейчас на первом месте прекратившееся преследование и шуршание шагов маленького демоненка, а уж точно не беспокойства о собственном здоровье.       Прищурившись, она оборачивается по сторонам, будто бы вот-вот придется убегать. Могут ли здесь быть Потерянные? Она не сомневалась, несмотря на их хрупкость и отсутствие — почти все из них опасны, она способна за себя постоять, иначе бы не дожила до этого момента.       — Бенди, хочешь суп? — боковым зрением наблюдая, как неловко он взбирается к ней на скамейку, с улыбкой интересуется Одри, щурясь от света лампы. — На вкус не очень, но может тебе понравится?       Бенди оборачивается на нее, явно не понимая, почему она предлагает разделить с ним трапезу. Одри в тот момент может поклясться, что в нарисованном взгляде спутника мелькает легкое подозрение.       — Я имела в виду... если ты хочешь, конечно, я не заставляю, — она прокашливается, методично покачивая в руке емкость с вязкой пищей, которая почти выплескивается за края. — Я сама не хочу это пить, но с ним легче.       Бенди радостно кивает и выдыхает что-то вроде слабого «да», отчего женщина чувствует некое облегчение: ей определенно стоит быть гораздо аккуратней со своими действиями в этом мире и сильнее подружиться с невольным союзниками в частности. Это не может остаться незамеченным — она старалась не обращать внимания на кошмарное существо, хотя явственно ощущала его взгляд на себе; от его голоса мурашки бегут по коже, становится плохо. Другой Бенди, разгневанная копия, до сих пор следует за ней, и дело времени, когда реальность вокруг нее задрожит и вывернется цветными вспышками.       Одри отчаянно пыталась игнорировать его существование, но выходило в край плохо: она все еще слышала его рев и гортанный шепот где-то далеко. Рой непрошеных мыслей вбрасывал ее в еще больший хаос, переросший в панику       — Я хочу убежать от этого кошмара, а не идти у него на поводу.       Бенди в ответ улыбается и хлопает в ладоши.       Ее губы от размышлений сжимаются в тонкую полоску, пальцы передают емкость в мягкие пухлые ладони Бенди, становясь чуть ли не бледными, что никак не идет вразрез с внешним состоянием Одри: она слишком искаженная и неузнаваемая из-за произошедшего, чтобы вот так просто, как дома, моргать сквозь черноту, смотреть в одну точку и замереть со стеклянными глазами,       Она бросает взгляд на закрытую дверь впереди, и секунды, потраченной на это, хватает, чтобы вспомнить, как сильно она боялась не найти выход. Морозец с душою играет на своей ледяной флейте, заставляя кровь в жилах приплясывать весело, дыхание моментально становится тяжелым, воздуха определенно не хватает в легких, и Одри, не скидывая туфли, подтягивает ноги к себе на скамью — бьющееся сердце, возможно, признак того, что она не умерла и не явилась в Ад. Только не сейчас, только не снова. Почему никто не верит, что ее намерения чисты? Еще и ощущение, что одно только неверное движение — и она рухнет обратно вниз на нижний этаж.       — Уилсон говорит, что одолел Демона, тогда почему я слышу Это чаще, чем его?       Бенди неуклюже поднимает банку большими ладонями и делает глоток супа. Глядит на нее снизу вверх с секунду, с отстраненной блуждающей улыбкой, а затем дотрагивается до ее свитера медленным касанием. Как ранее она, болтает ногами по воздуху, но не испачканными белыми ботинками.       Он ничего не отвечает — да она давно поняла, что не может вовсе, только способен иногда что-то шептать или оставлять надписи. Она рада, потому что он, на самом деле, поддерживает ее глупые идеи. Он не смешной под углом чудовищ Машины, но поверхностно Одри находила его забавным, он ищет друзей и выручает в поиске необходимого, и кажется более лишним для этого места, чем она сама.       – Из двух зол я, знаешь ли, предпочту наименьшее.       Она смеется, и смех звучит непричастно в тишине мертвого анимационного детища. Почти печально, почти обреченно. Оказаться здесь и в спокойствии пить суп с танцующим демоном, которого ты недавно рисовала, — самое суровое чувство юмора в мире. И лучше бояться чернил, если не знаешь, что скрывается за ними. Одри чувствует концами фаланг пальцев, как дует сквозняк сквозь заколоченные оконные щели и дверные проемы, как капают с потолка чернила, как скрипят штукатурка и обломки мебели под ногами и как нервно двигаются бесформенные лужицы на полу комнаты. Она осторожно возвращает суп к себе в руки, ощупывает, греет в руках, готовясь проглотить свою долю: Студия лепит макет ее внутренностей и твердит о предназначенном прошлом, память о котором заволокло туманом.       Они делают по глотку – Одри проводит пальцем по краям баночки, такой же бесцветно-черной, как чернила, черт, эти чернила, натыкаясь на небольшой скол, надавливает сильнее в попытке почувствовать боль, но, на самом деле, вместо нее только невыносимое желание войти в тот город Студии и разозлиться на Уилсона — вытянуть все самое мерзкое и тайное, чтобы наконец проснуться.       Супа почти не остается, и емкость они оставят на пол. Какой смысл заботиться о порядке, если никто здесь о нем не заботится?       — Уилсон все время говорит загадками. Иногда несет откровенный бред, я даже не знаю, как такое в голову прийти может… Он обещал помочь мне, но что-то не дает мне покоя. Кажется, если он отправил меня сюда, значит может помочь выбраться, но знает ли он, что....       Кто-то совсем близко не сдерживает громкий смешок.       Они синхронно вздрагивают.       Громкий инородный грохот обрушивается совсем рядом ударной волной, когда реальность картонных стен с рокотанием резко обретает красно-оранжевые краски. Резкий рывок Одри вперед полон безнадежности и отчаяния, отчего голова моментально кружится, будто она не делает шаг, а падает в ледяную воду. Сердце замирает на эти мгновения и грозится больше не сдвинуться с места, застыть в вечном потоке времени, отказываясь смотреть, что ждет его впереди. Неизвестность просачивается под кожу, течет по венам, маскируясь под кровь, окутывает все тело. Она пытается вернуть контроль над руками и ногами, заставить их хоть как-то шевелиться и подчиняться хозяйке, а не притворяться каменным от страха, заставляя сердце сделать его один медленный, глухой удар и снова забиться так быстро, как только возможно.       — Дитя машины, ты счастлива, что у тебя есть друг? — шипит из стен другой Бенди и зло скалится. Его глаз совершенно не видно, но гнев и без этого плещется безумным огнем в словах, что заставляет Одри нащупать на полу орудие и испуганно подскочить. — Что ты привязываешься, веришь тем, кому не нужно?       Одри спешно оглядывается во все стороны: нет ни намека на потустороннее существо, стоящее всегда где-то одновременно близко и далеко. Красные пятна застилают зрение, и холодное угрожающее дыхание опаливает шею.       Единственный звук в комнате — стук шагов, звучавший будто бы со всех сторон и ее громкое сердцебиение.       Нужно спрятаться, срочно где-то спрятаться.       — Где ты?! Уходи! Уходи от меня! — вдруг кричит она и пугается не больше, чем до этого, а затем оглядывается по сторонам в поисках укрытия. — Нет, нет, нет, нет, не приближайся!       Чуть дальше от нее тень медленно перемещающегося силуэта с рогами, в точности как у ее неразговорчивого доброго друга, что резко выделяется на фоне однотипных лимонно-желтых, одноцветных стен. Секундный порыв заставляет Одри сделать шаг обратно к скамье, упираясь в нее и взволнованно оборачиваясь к своему маленькому спутнику, но когда она не видит никого рядом и теряется в звоне капающих густых чернил, осознание не проходит — двери ведут прямо в длинный коридор без бочек и надежных провалов в стенах; различить что-то дальше, чем несколько метров, невозможно, будто там просто огороженный тупик.       — О нет.       Спасения нет — она не успеет сделать что-либо.       Тело Одри от осознания перестает ее слушаться: кто-то как будто перерезал связь между конечностями и мозгом, и она может сколько угодно кричать себе, что надо срочно бежать или попытаться отбиться, вжимаясь спиной в стену возле скамьи, но ни одной мышцы не сокращается в ее руке, и бита падает на пол.       «Уходи, уходи, уходи».       «Я чужая, я знаю, но я просто хочу домой»       Силуэт Чернильного демона расплывается в неразличимое нечто, как лужи отвратительной темной слизи на полу, с мазками цветов, принимающих причудливые формы — кажущиеся узнаваемыми, но лишь почти, когда склизкий топот шагов бьет по перепонкам.       Очертания Студии будто смеются над ней издевательски, дразня кажущейся понятливостью, а затем с хохотом выскальзывая с края сознания, оставив после себя ощущение резкой и острой боли, когда девушка фокусирует взгляд. На считанные секунды — ровно на пару секунд она закрывает лицо, жмуриться, чтобы случайно не посмотреть на человеческие челюсти и искривленный, блестевший черной чернильной смолой скелет, — она задерживает дыхание, все ее существо, весь организм в надежде, что демон, выбравшийся из логова, оставит ее в покое, а не выберет предметом интереса для убийства.       — Твоя судьба бродить здесь, а не полагаться на лжецов, — рычит он глубоким, гортанным голосом. Где-то рядом опрокидывается что-то массивное и музыкально-позвякивающее — старый рояль.       Другой Бенди вглядывается в нее, как в открытую книгу, читая одну страницу по миллисекунде — он знает все, до мельчайшей детали, включая то, что Уилсон не настолько героичен, лжец, который отчаянно шепчет Потерянным, как изгнал его; знает об Одри, о том, что до всего этого она была счастливым человеком: в какое-то мгновение за слоем блестящих чернил на ее теле и белых светящихся зрачках ему становится понятно ее настоящее ДНК. И кого, кого ты пытаешься обмануть?       Дитя Машины, не ставшая уродливым последователем.       Дочь цикла, что соткана из плоти и крови и носит человеческое имя.       Чужак Одри для всех в Студии — как муравей под лупой.       С ней интересно. Она — вызывает жажду.       Одри вскидывает голову к противоположному повороту и видит перед собой, прямо перед носом, это ожившее высокое чудовище из воображений Джоуи Дрю.       — Это тебе урок, — демон материализуется перед ее глазами и протягивает когтистую ладонь, наклоняясь прямо к ее лицу, сгущая алые краски. —...за глупое доверие.       А затем шаги прекращаются. В восстановившейся тишине Одри по-прежнему не двигается в рассеянном свете и вдруг слышит слабое потрескивание молний у метки на ладони, которая отсвечивает на стену извилистым светом, и свой испуганный всхлип. Она зарывается пальцами в волосы — что с ней происходит? Почему он явил себя, когда должен был уйти?       Она быстро, прерывисто дышит, а осознание того, что все, что она слышала и видела, никуда не денется и будет идти за ней, заточенными когтями впивается в разум, больше не охлаждает его ледяным спокойствием, что медленно растекается по венам, заменяя собою кровь.       – Бенди? Ты здесь?       Бенди, уязвимая, пугливая и ожившая игрушка, обнаруживается за их скамьей — свернувшийся в позу эмбриона, он медленно поднимается и выглядывает из-за ножки. Все так, как и несколько минут, часов назад – он был в порядке. Одри заставит себя не думать про Демона — он ушел, ушел, ушел и переходил, что превознести ложное понимание и напугать. Они живут в разных мирах, разными принципами руководствуются. А какие у него?       Он понял, что произошло.       Может, предвидел, когда он придет?       Одри ненавидела Бенди за этот проницательный факт – маленький друг и маячок к опасности странный-странный.       Вместе со страхом она обрела любовь. К собственному творению – отчасти рисунку. Но не понять его никак.       Загадка, но самая любимая и добрая.       – Бенди.       Одри испуганно прежимает к груди свою ладонь с золотом искрящимися подергивающимися пальцами — только не снова, она не должна ранить его способностью, какой бы та ни была, — когда демоненок с пиксельными слезами и гримерованно-бледным лицом испуганно касается ее ноги, дергая за штанину.       «Дитя машины, ты счастлива, что у тебя есть друг?», — она все еще слышала, как смех в голове достиг крещендо и обняла себя руками, будто бы тот разнесся по комнате.       Но Бенди напротив нее даже не сделал шагу, будто бы правда не слышал ничьих голосов...       «Чувства делают людей теми, кем они и являются. Ты чувствуешь счастье?».       — Да, я счастлива, — обрывает она голос, смотрит вниз на маленького компаньона и рисуется с улыбкой, опираясь ладонями о свои колени. — Все хорошо, в-все в по-ря-дке.       Бенди копирует ее действия, смахивает ладонью слезы, как делает рядом с ним Одри, но она прикладывает титанические усилия, чтобы не упасть на колени. Вот только слезы ее человеческие и прозрачные, жизнью манящие, жидкое золото светится на тыльной стороне ладони. Словно вспомнив о чем-то, он шмыгает обратно под скамейку, и к ее иронии выносит оттуда припрятанный неоткрытый контейнер дурного холодного беконового супа.       — Бенди, только не снова! — с возмущением сорвавшимся голосом выкрикивает Одри, будто бы ничего не произошло.       Ее рука дрожит, теплый свет мерцает золотом и гаснет окончательно.       Она не смотрит на стены, но боится, что кошмары начнутся снова, и когда символ гаснет достаточно, чтобы от него остался небольшой золотистый огонек, пытается схватить несуществующие лапы монстра, но в итоге широко открывает глаза, вспоминая, что его когти на ее коже – иллюзия, и само существо пока еще не пытается ранить. Ей плохо и становится совсем немного лучше, когда она тянется к нему, прижимает тельце танцующего демоненка к себе и держит крепко-крепко, будто боясь, что он сбежит, а после садит его на доски скамейки, снова как недавно усаживаясь рядом с ним.       Минуты тянутся, долгие-долгие, Одри кажется иногда: посмотреть Бенди в глаза — как заглянуть в бездонный омут и увидеть в черной воронке свое отражение. Глаза у него мультяшно-пиксельные и не отражают ничего, кроме чернил: читают ее, темнеют, скрывают и топят в себе, в правде, но не желают ее там развидеть.       – Теперь ты хочешь мне предложить, да?       Он приседает в тени, с привычной беззлобной улыбкой, кладет обе свои по-прежнему мягкие руки на ее хрупкие ладони, кажется, не боясь, что сила внутри нее сдетонирует как при первой встрече – она ценит его присутствие, возможно, даже немного тронута его стараниями в этой опасности, в этом преддверии смерти.       – Спасибо тебе. Спасибо, что ты не оставляешь меня.       «...ты привязываешься, веришь тем, кому не нужно», — осуждающе вторит у уха рычание чернильного Бенди, растворяясь среди пороков создателя, гаснет в памяти постепенно — не по ее желанию, а потому, что сознание блокирует стресс.       Потому что в Студии у всех них нутро такое же черное, как неисправные трубы Машины, как ее собственное, но на надеждах не было ни единого пятна. Обреченные люди, зависнувшие на точке невозврата и пылающие мечтой: бесконечные мечтатели, пылкие романтики и те, кто искал счастье в мультипликации. Одри знает истину — Чернильный Демон никогда не отпустит своих последователей. Облик с забвением — меньшее, чем она может стать из-за него; ее маленький друг выглядит как часть сверепого врага, и Одри со страхом признает, что его тоже будет ждать не самое светлое будущее.       Надеющиеся, раздраженные циферблаты обезумевших на ходу часов.       «Ты найдешь другой выход, я обещаю», — с мягким, уверенным утешением думая, Бенди поворачивает металлическую крышку и протягивает доброму чужаку суп. В голове Одри играют пластинки из дома, прокручивается фотопленка ее прошлого, настоящего и будущего, последний подарок для нее от несравненной Элисон, которая не боялась смотреть в зеркала. Теперь она спокойна. Теперь, закрывая глаза, видит не образ чудовища, а тьму, улыбаясь жидкости в своей отвратительности. — Ты выберешься и вернешься домой в целости и сохранности, дитя машины».       Эхом по комнате не звенит его голос, а Одри не слышит ни слова, отражающего тихое сочувствие и вселяющего уверенность. Она печально принимает подарок, касается пальцами его заостренных рогов в знак благодарности и, сморгнув пелену слез, делает новый глоток. Морщится. Губы складываются в смешливую ухмылку.       В комнате полумрак и тонкий аромат унесенных красок, который чувствует лишь тот, кто напрямую знаком со вкусом конечности с созданием живописи.       Одри обнаруживает, что не дышит.       Словно по команде, она медленно поворачивает голову, чтобы поймать их образы в едва целом стекле у ближайшей стены. Кляксы разбиваются об испачканный коррозией пол. С потолка снова стекает черная патока, и, кажется, чем больше льется, тем темнее она становится, шрамами изувечивая поверхность зеркала и их блеклое отражение.       Почти художественно.       Почти красиво.       В такт потрескивающим лампам чернила напевают «кап, кап» – литургию по притаившемуся демону.       Возможно, в этом потерянном месте есть одно существо, которому Одри правда может доверять.

«Если он вернется, ты снова

пропадешь?»