Цветок смерти

— Микаса, пожалуйста, хватит! Он стучит кулаком по столу. Бутылек с чернилами подпрыгивает и звякает металлическим дном о полированное дерево. Его лоб мучительно морщится, взгляд под нахмуренными бровями тяжелеет. Микаса стискивает зубы, удерживая правду, рвущуюся наружу. Простые три слова, жгущие язык раскаленными углями. «Я. Вас. Люблю». Слова простые, но искренние, идущие из самого сердца. Она обнимает себя за плечи, старается выровнять дыхание. Капитан уставший, измученный. Виски отливают серебристым вкраплением седых волос, плечи поникшие, губы обметаны, воспалены по четко очерченному контуру. — Я больше не хочу слышать таких глупостей. Она качает головой, игнорируя слезы, дробящие комнату на расплывчатые отблески. Первую слезу, скользнувшую по щеке, Микаса грубо стирает рукавом, ощущая, как под глазом, где царапнула заклепка, расползается боль. — Неужели я совсем не нравлюсь вам? Как женщина? — голос предательски ломается, падает до горячечного шепота на середине фразы. Он тяжело оседает в кресло, откидывается на спинку — та натужно скрипит. Трет лоб напряженными белыми пальцами. На плечи Микасы ложится невыносимая тяжесть: с полок с укором смотрят книги, в окно любопытно заглядывает холодный осколок луны, зависшей меж облаков, стены сжимаются со всех сторон, захлопывают ее в тисках горечи и боли. Жар, испускаемый свечами, концентрируется на щеках, задней стороне шеи, в груди. — Ты можешь пойти с таким вопросом к кому-то твоего возраста, Аккерман. Если тебе так не терпится поиграть в любовь — есть Кирштейн, Йегер, да кто угодно. Не откажут. — Но я хочу, чтобы это были вы! — Ты не знаешь, о чем просишь. — Вы же капитан, вам ничего за это не будет. И я прошу вас сама. — Сомнительный аргумент. Ты забыла спросить, хочу ли я этого. — Хотите? — Не хочу. Микаса отшатывается, как от пощечины. Слова режут правдой по живому, и у нее перехватывает дыхание. В ушах стоит треск — треск мечтаний, раздавленных, наглухо погребенных под чужим безразличием. Она утирает влагу под носом, в глазах закипают слезы. Контролировать их не получается. В груди теплится слабый огонек надежды. Он же шутит, правда? Вот капитан Леви поднимется, подойдет, обнимет ее, как делал уже множество раз, будет водить теплой ладонью вдоль позвоночника, пока не высохнет последняя слеза. Но он сидит за столом, обледеневший, недосягаемый, совершенно чужой. Придвигает к себе стопку документов и обмакивает перо в чернила. Принимается за работу. Так просто, будто не было разговора, вывернувшего Микасу наизнанку, будто нет ее самой в его кабинете, зареванной, трясущейся. Ей становится страшно. Страшно, когда капитан не провожает ее взглядом. Страшно, когда захлопывается дверь и мрак коридора забирается под веки. Страшно, что некогда мягкое, теплое чувство любви, согревающее изнутри, обращается в чудовище, ревущее за реберной клеткой.

***

Микаса пинает хлипкую дверь душевых, петли жалобно скрипят. Тянет плесенью, сыростью, и едва уловимо — чистящими средствами. К горлу подкатывает тошнота. Микаса сглатывает горький ком и проходит внутрь. Встает в кабинку, расчерченную многолетними отложениями налета, включает воду. Стоит некоторое время под градом обжигающе-холодных капель, пока форма не промокает насквозь и не повисает на теле, давя на плечи. Слезы кажутся раскаленными на замерзших щеках. Она плачет, прижав кулак к губам, закусывает костяшки, глушит рыдания, однако ее всю сотрясает так, что приходится осесть. Колени не держат, тело кажется размякшим, бескостным. На подкорке кружит: «почему он, почему я?». Руки взметаются к вискам в попытке выдавить эту мысль. Микаса дрожит, раскачивается вперед-назад, пытаясь ухватиться за нить ясности в кромешной боли. Если бы только она полюбила другого человека. Если бы то, если бы это. Сожалений полное сердце с пригоршней, деть чувства некуда — вскрыть бы грудь, отогнуть ребра и вычистить себя изнутри. Наверное, в груди капитана до скрипа стерильно. Глаза горят, будто сыпанули перца, веки тяжелые, неподъемные. Воды набирается по щиколотку: она не успевает ускользать сквозь крохотную решетку стока, вмонтированную в пол. Холод от капель не ощущается вовсе. Микаса поднимается, расплескивая воду за пределы кабинки, прокручивает тронутый ржавчиной винт. Тишина обрушивается, давит на виски. В сапогах противно хлюпает, с волос капает, с рукавов струйками стекает вода, разбиваясь о кафельный пол. Дышать почему-то тоже трудно. Спокойный шаг сменяется на бег: оказавшись у своей комнаты, она запирается и припадает спиной к двери. Кровать встречает неизменным одиночеством, на тумбочке возвышается стопка потрепанных книг. В голове мелькает мысль избавиться от них — Микасе нужно пространство. В комнате, в голове, в сердце. Везде слишком много капитана. Ноги чавкают в полных воды сапогах. Книги ей дал капитан Леви для ознакомления с некоторыми особенностями оказания первой помощи, приготовления лекарств и географией. Сказал, что повышение не за горами и нужно подготовиться. Микаса горько усмехается, тянется к первой книге с затертым рисунком какого-то цветка на обложке. Книга старая, вероятно, очень ценная. Над распустившимся бутоном тянется «Флора и систематика растений». Она пролистывает выцветшие желтые страницы с вязью текста и частыми иллюстрациями, останавливается на девяносто девятой странице с черно-белым изображением бутона, похожего на перевернутого паука с множеством лапок. «Ликорис лучистый». «Паучья лилия». Действительно, паук. Почему книги написаны обо всем на свете, но нет книги, описывающей то, что происходит с ней? Почему нет объяснения, почему нет лечения? Почему она должна так страдать?.. Микаса захлопывает книгу, отбрасывая в сторону. Том проезжается по деревянной поверхности, замирает у самого края. В воздух взметается пыль. Подушечки пальцев сморщились и скукожились, как засохшие ягоды, с рукавов набежала небольшая лужица. Микаса стягивает с плеч тяжелый китель и рубашку, снимает сапоги и брюки. Выжимает форму в распахнутое окно и оставляет сушиться на стуле. Влажные бинты и трусы отправляются в полупустую корзину с бельем. Переодевается в ночнушку, промакивает волосы полотенцем. От холода зуб на зуб не попадает, а тело бьет от дрожи так, что приходится долго метаться по постели прежде, чем кожа оттает и согреется, а измученное сознание провалится в сон.

***

Мягкое поглаживание по голове развеивает липкую черноту сна, вынуждает разлепить склеенные ресницы. Микаса трет веки, смаргивает сонную слепоту, улыбается — прикосновения настойчивы, но аккуратны, снимают напряжение из висков и затылка. Она облизывает сухие губы, смотрит на чужой силуэт, смазанный темнотой. Пахнет скрипучей чистотой. — Капитан? Он отстраняется, молча водружает тяжелый букет паучьих лилий на тумбу рядом со стопкой книг. Цветы сбрасывают пыльцу, замельтешившую в воздухе — по комнате расползается густой, дурманящий запах сладости. В носу становится влажно, на глаза набегают слезы: Микаса откашливается в кулак, привстает, подпирая спинку кровати, не в силах выдавить из себя ни слова. Двигается капитан неестественно, как марионетка, в остекленевших глазах ни единой эмоции. Он присаживается сбоку, запускает руку под одеяло: бедро обжигает настойчивым касанием. Рука двигается выше, за сбитую юбку, оглаживает кожу. Микасу окатывает стыдливым жаром наслаждения до корней волос, с губ срывается судорожный выдох. Капитан Леви придвигается ближе, накрывает ее щеку другой рукой и застывает — долго смотрит в глаза, дышит сбивчиво и тяжело. Припадает к ее рту своим. Поцелуй, почему-то, отдает кровью и терпкостью лилий, а горло карябает сухой, навязчивый кашель. Она сбрасывает с себя одеяло, будто набитое камнями, скребет пятками по туго натянутой простыне в попытке подняться. Перед глазами плывет, образ капитана рассеивается, комната стремительно смазывается в серо-красное пятно. Ладонь взметается к губам, глушит громкий булькающий звук, рвущийся из груди, в висках стучит кровь, наполняя голову шумом. Она сглатывает горсть стекла, скребущую по глотке и хватается за шею, задерживая дыхание — приступ заглушается, позволяя жадно, громко дышать ртом. Микаса отпинывает одеяло в сторону, опускает ступни на дощатый пол. Щиколотки кусает прохлада, тянущая сквозь щели, по телу прокатывается крупная дрожь. У кромки волос на лбу и у висков мокро, пот щекотливыми дорожками скатывается по коже, хотя в комнате невыносимо холодно. В распахнутое настежь окно тянет сыростью и дождем. Трогает лоб, как делала когда-то Карла, проверяя жар, но кожа мертвенно-холодная, взмокшая. Ночнушка противно липнет меж лопаток. Не стоило, наверное, принимать ледяной душ и ложиться с мокрой головой у открытого окна. Но другого выхода не было. Нужно было остыть после разговора с капитаном, прийти в себя. Под веками все еще мельтешат обрывки сновидения… В горле першит так, что хочется почесать его изнутри, разодрать кожу и переплетения мышц. Тело простудно ломит, и Микаса едва находит в себе силы влезть в сырую форму. Завтрак решает пропустить — спускается сразу на построение. Небо над головой серое, тяжелое, давит на плечи и голову свинцовым нагромождением туч. В воздухе тянет прелой листвой и сыростью — мир вокруг чахнет, загнивает, и Микасе почему-то хочется умереть вместе с ним, раствориться в утреннем тумане, избавиться от тянущего, болезненного нарыва, теснящего грудь. Солдаты выстраиваются в две шеренги. Микаса притаивается в самом конце строя, старательно прячет взгляд, рассматривая носки своих ботинок с налипшими кусками грязи и травы, однако то и дело возвращается к капитану. Жадно вглядывается в выбритый затылок, в полоску белого воротника, обрамляющего шею, на распятые между лопаток крылья. Хочется припасть к нетронутой загаром коже, почувствовать, как она пахнет, сжать в кулаке грубо срезанные пряди. Дыхание становится тяжелым, на подкорке то и дело мелькают обрывки сна, прикосновения горячей ладони и теплых губ. Внутри все сжимается, руки мелко трясутся. От безысходности хочется расплакаться. Микаса закусывает губу до боли, щеки припекает. Куда деть свои чувства? Как справиться с желанием притронуться к нему, недосягаемому и безжалостно-холодному? В ее сторону капитан даже не смотрит, будто не было вчерашнего разговора, будто нет и ее самой. Поглощенная мыслями, Микаса не замечает, как отряд рассыпается по парам, направляясь в сторону тренировочного поля. Возвращает в реальность ее тяжесть руки на плече и запах свежести, исходящий от чужой формы. — Микаса? Ты сегодня со мной. Жан улыбается, в уголках глаз собираются морщинки. Он тянет ее за собой, помогая не запнуться в размякшей после дождя почве. Ветер обдает накаленные щеки прохладой, остужает пыл. Микаса принимает стойку, но колени предательски дрожат, в руках нет прежней силы. Она едва успевает уклониться от кулака Жана, из последних сил делает выпад и сталкивается с грузным, сильным телом, но опрокинуть не может. Сегодня точно не ее день. Жан отстраняется, проводит пятерней по растрепавшимся волосам. Микасу бросает в жар, тело кажется слабым, бескостным, и управлять им невозможно. Но взглянуть на капитана у нее хватает сил. Он смотрит в ответ, хмурится, и в груди становится так больно, будто там шевелятся осколки стекла, впиваются острыми гранями в плоть. Спазм кашля поднимается по глотке. Микаса отворачивается, накрывает рот обеими ладонями, делает вдохи и выдохи через нос в попытке унять приступ. Припадает на колени, прямо в пожухлую траву и грязь, откашливает скребущееся по горлу чувство. Дышать становится легче всего на краткое мгновение. — Микаса, с тобой все хорошо? — теплая ладонь замирает меж лопаток. Голос Жана кажется замытым, словно уши заполнило водой. Мир неожиданно сужается до странного жжения: внутри что-то набухает, ширя, щекоча легкие изнутри. Микаса выдыхает до предела и делает глубокий вдох, ощущая ту же щекотку в горле, что измучила ее утром. Пальцы зарываются в траву, скребнув по земле. Под ногти до упора забивается размякшая почва. Почему не он, почему? Если бы она смогла полюбить Жана, то была бы счастлива. От этой мысли внутри больно щемит, под веками расползается жар. Травинки с хрустом вырываются из земли: Микаса сжимает их в ладонях и, оттолкнувшись, встает. Тело опасно кренит в сторону. Жан успевает приобнять ее за талию и потянуть на себя. Рука соскальзывает по его груди, под пальцами остаются земляные разводы. — Прости, — шепчет она, отнимая ладонь. — Ничего страшного. Он стряхивает с ее кожи травинки, растирает покрасневшие костяшки. Руки у него раскаленные, и Микасе кажется, будто она — кусок льда, брошенный в огонь. — Аккерман, Кирштейн. Был отдан приказ — тренироваться. Если ты простыла, идти нужно в лазарет, а не на тренировку заражать остальных, — ни намека на прежнюю теплоту в голосе, — вольно. — Со мной все хорошо, сэр. Она отступает от Жана, прячет заляпанные руки за спиной. Опускает голову вниз, разглядывая носки капитанских сапог, не в силах посмотреть ему в глаза. — Я сказал — вольно, Аккерман. — Есть, сэр. Приходится до крови закусить щеку, чтобы не оглядываться в надежде, что капитан смотрит. Она знает, что не смотрит.

***

К вечеру на кладбище из живых только Микаса. Утром здесь пахнет болотной сыростью, а ночью висит душная затхлая вонь даже осенью. Черные ели жалобно поскрипывают на ветру, перебирая большими пушистыми лапами. Самые первые надгробные плиты разрушены, изъедены мхом и плесенью. Дождевая вода отвратительно чавкает под подошвой сапог, пока Микаса идет к могиле Саши. Паучьи лилии пробились у кромки тропы, шелестя налитыми алыми лепестками. Наступает сезон их цветения, когда вся природа обмирает, готовится к холодам. После смерти Саши Микаса осталась совершенно одна — отряд раскололся, как небрежно брошенная на пол фигурка. Никак не склеить — всегда будет не хватать кусочка. Она не смогла к кому-то прибиться, не могла разделить горе с теми, кто горевал не меньше ее. Если бы не капитан, она бы никогда не смирилась с произошедшим. Не смогла бы двигаться дальше, просыпаться в когда-то общей комнате, смотреть на пустующий отрезок помещения, некогда занятый подругой. От Саши не осталось ни единого упоминания. Микаса чувствовала зияющую пустоту в сердце, пустота ширилась, занимала все свободное простраство. И только общение с капитаном Леви действовало как настойка обезболивающего, притупляло терзания, надрывное саднение, преследующее ее по сей день. Он сам того не зная, учил ее дышать. Однако теперь, почему-то, это давалось сложнее. Надгробная плита местами тронута зеленым налетом мха, оплетена засохшими стеблями. Микаса опускается на колени и сдирает ненавистную растительность ногтями, пока не показывается выбитая на камне надпись. «Саша Блауз». В глазах и носу жжет, тело сотрясается от беспомощного плача. Паучьи лилии, обрамляющие надгробную плиту, свесили тяжелые налитые головки и дрожат на ветру. Микаса принимается с остервенением пропалывать землю: налитые соком, мясистые стебли хрустят в кулаках, корни вырываются с противным чавканьем почвы, лепестки осыпаются, усеивают кладбищенскую землю красными пятнами. Когда на месте проклятых цветов остаются только рытвины, Микаса утаптывает землю носком сапога. Протирает надпись «Саша Блауз» краем рукава, собирает растительность в одну тяжелую охапку и возвращается в казарму, по пути выбрасывая лилии в мусорный бак. Оттирает руки от грязи под раскаленной струей воды, бьющей из крана, чистит ногти, пока они не размякают и не становятся прозрачными. В поддернутом паром зеркале видит, как обметало сухостью губы, как под глазами залегли глубокие лиловые тени, как сошел здоровый румянец со скул. В горле першит, царапает — выкашлять бы эту резь вместе с легкими. Хочется сбежать от целого мира, от самой себя, забыться в обществе капитана… Когда-то у нее была такая роскошь, когда-то он подпускал ее к себе, совсем понемногу, но подпускал. Какой же глупостью было расценивать его расположение, как что-то большее! Глупо, так глупо… Вода шумит, кашель кажется оглушительно-громким, отскакивая от кафельных стен уборной — Микаса до онемения цепляется за гладкий край раковины, стучит кулаком по солнечному сплетению. Что-то поднимается по трахее, щекочет настолько интенсивно, что на глаза наворачиваются слезы. Она стискивает зубы, пытаясь восстановить дыхание, но тело не слушается, продолжая сотрясаться. Мир меркнет, голова кружится от рези в горле: что-то выскальзывает изо рта, с плеском шлепается в набежавшую в раковину воду. На языке распускается кислый привкус крови, на зубах хрустит так, будто она откусила стебель цветка. В мутной желтоватой воде плавает кроваво-алая головка цветка — вьющиеся лепестки, тычинки, напоминающие паутинку, толстый оборванный стебелек, исходящий соком. Микаса кое-как вытаскивает скользкий бутон, намочив рукав. Что за чертовщина? Этот цветок так мучил ее с самого утра? Неужели это какой-то новый вид простуды? Вода ускользает в сток, и в тишине уборной слышно, как испуганно бьется ее сердце. Она стискивает лилию в руке так сильно, что меж пальцев сочатся размозженные останки, и выбрасывает ее в мусорное ведро. Споласкивает руку еще раз и выбегает из уборной, ощущая себя затянутой в страшный сон. Сейчас она проснется от недовольных возгласов Саши о том, что она проголодалась за ночь, спустится с ней в столовую. Получит ответный кивок, поприветствовав капитана. Пойдет на тренировку. А вечером вернет ему книгу о флоре и систематике растений, которую он одолжил. Сейчас, обязательно, надо только ущипнуть себя сильнее, скрутить кожу на запястье до нездоровой белизны… Тонкая кожица надрывается под нажимом пальцев, точно бумага, неровные края наливаются кровью. Нет, это должно быть сном. Не может быть так больно. Невозможно откашливать цветы. Невозможно любить так искренне, так сильно, и не получить взаимности. В груди сдавливает, печет. Дышать нечем. Одиночество еще никогда не ощущалось так остро. Микаса готова сорваться с места, побежать в кабинет капитана и слезно умолять его любить в ответ. Микаса готова ползать на коленях перед ним, лишь бы получить хоть частичку того, что раскурочивает ее грудь днями и ночами. Почему он не может любить в ответ? Почему не может избавить от этой пытки? В его власти целый отряд солдат, в его власти Микаса и ее сердце. Больной интерес ворочается внутри, подталкивает вперед. Ноги сами несут ее к заветному кабинету. Вдох. Выдох. Шаг, еще один. Пульсация сердца отдается в кончики пальцев. Последняя дверь. Металлическая ручка обжигает холодом. Микаса застывает, жадно вглядывается в тонкую щель приоткрытой двери, сквозь которую брызжет мягкий отсвет пламени свеч. Вздрагивает, когда раздается треск ножек стола: небольшая стопка бумаг разлетается, слышится слабый стон и сбитое, тяжелое дыхание. Приоткрыть бы дверь сильнее… Картинка проступает урывками, как в горячечном сне. Стиснутые в кулак рыжие прядки на затылке, выгнутая в пояснице спина. Капитан опрокидывает до боли знакомую девушку на стол, устраивается меж широко разведенных бедер, расстегивает пуговицы кителя, а затем — рубашки. Проводит по настилу обнажившейся кожи ладонями, и Микаса дрожит, ощущая это касание на своем теле. Ладони сменяются губами, он припадает на колени. Желудок стягивает от тошноты, тело обдает то холодом, то жаром. Вырвать с корнем бы свои глаза и оставаться слепой до конца жизни от увиденного… Но Микаса продолжает смотреть. Шуршит ткань брюк, раздается слабый шлепок. В отблесках свеч ее бедра розово-белые, матовые. Девушка выгибается, запрокидывая голову: к влажному лбу пристает алый локон, похожий на огненный росчерк, веки плотно сжаты, рыжие ресницы дрожат. На скулах румянец, нижняя губа закушена так, что побелела. Ногти карябают кожу капитана, туго натянутую на плечи. Ревность, ядовитая, черная, стягивается на шее удавкой. Микаса сжимает руки в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в мякоть ладони до онемения. Ей вдруг хочется стереть этот отпечаток блаженства, ощутить, как под кулаками разламываются кости лица Петры. Она зажмуривается и отшатывается от двери, когда капитан прижимается ртом Петре между ног. В ушах множится сдавленный стон, в глазах закипают слезы, пока она бежит прочь от проклятого кабинета к себе. Едва успевает захлопнуть дверь, как ее выкручивает кашлем: в легких вспыхивает настоящий пожар, выталкивается огненными сгустками в глотку, плюхается под ноги вымазанными слюной лепестками. Микаса кашляет и кашляет, пока не темнеет перед глазами, пока не глохнет от собственного кашля, пока в груди не появляется обманчивое чувство пустоты, свободы. Мозг отказывается воспринимать реальность, воспринимать увиденное в кабинете капитана Леви. Получать ответы такой ценой… Лучше бы она не знала правды и сгинула от своей любви. Лучше бы не было острого желания оказаться на месте Рал, лучше бы не было капитана. Лучше бы не было Микасы.

***

Пустота сменяется на ноющее, нарывающее чувство. В постели тепло и уютно, хочется спрятаться под одеялом от всего мира, от самой себя. Может, если она хорошо выспится, то боль утихнет и никаких цветов больше не выйдет из ее груди? Может, не будет больше любить капитана, а может, не будет Петры? Когда сознание начинает плыть на грани дремоты и реальности, а веки сонно слипаются, раздается робкий стук в дверь. Микаса переворачивается на другую сторону, чувствует прохладу подушки. Показалось. Стук повторяется. Выбираться из-под нагретого одеяла в остывшую комнату все равно, что кожу с себя сдирать. В затуманенном сознании проскальзывает мысль: а вдруг это капитан решил зайти к ней, поговорить?.. Микаса приглаживает растрепанные волосы и крупные складки на ночнушке. Аккуратно заправляет постель, выравнивает стопку книг на тумбочке. Еще бы протереть от пыли все, да пол помыть — он любит чистоту и оценит порядок… Но времени нет. Она прокрадывается к двери под тяжелые удары сердца и шум крови в голове, проводит взмокшими ладонями по облепившей бедра ткани прежде, чем нажать на скрипучую ручку. — Ты не пришла ни на завтрак, ни на обед. Я подумал… Что ты себя плохо чувствуешь. Принес тебе, вот. Разочарование окатывает ее, шипит на накалившихся внутренностях. Тревога и волнение отступают, сменяются на скуку и усталость как по щелчку. Жан неловко протягивает выпечку, обернутую заляпанной жиром бумагой, и стакан с водой. Рот наполняется слюной, желудок стягивает спазмом голода. Микаса совсем не чувствовала его, пока мучилась от кашля и тоски. За день произошло столько всего, что кажется, пронеслась целая жизнь. Она отходит, пропуская полоску света, вспоровшую темноту комнаты, и Жана, смущенно опустившего взгляд. Постель все еще хранит тепло, и Микаса закутывается в одеяло, прислонившись к спинке кровати. Хлопает рукой по матрасу, отозвавшемуся скрипом, приглашая Жана. Замечает, как он украдкой смотрит на ее голые колени за задравшейся юбкой, как дергается кадык на мощной шее, как подрагивают местами сбитые, крупные пальцы. Он присаживается на самый краешек, опускает голову в волнении. Булочка горячая, будто только из печи, пышная и мягкая, почти тает во рту. Исцарапанное горло саднит, глотать пищу становится настоящей пыткой: Микаса морщится, выдыхает, ерзая на месте. Завтра точно будет легче, ведь цветок она выкашляла. — Я могу как-то помочь тебе? — проговаривает он, пытаясь скрыть дрожь в голосе. Помочь? Какая глупость… Кусочек булочки прижигает язык — Микаса качает головой, втягивает воздух с шипением. Жан не сможет заставить капитана Леви полюбить ее, не сможет вылечить, он не может ничего, как и сама Микаса. — Ты скучаешь по Саше? — слова колют язык стекольными осколками. Жан сникает еще больше под тяжестью вопроса, судорожно выдыхает. Стискивает пальцы в кулаки, смотрит в ответ. Меж бровей пролегает складка. — Да. Скучаю. Конечно скучает. Тоскует. Может, решил не вырывать паучьи лилии, растущие только у могилы их подруги, ведь они так красивы и ярки в осенней серости. Может быть, ему пришлось еще хуже. У Жана не было никого, кто бы поддержал его — у Микасы был капитан. Был. Она резко подается вперед, прижимается к твердым губам Жана всего на секунду и отстраняется. Вытирает рот. На чистом порыве, не думая. Внутри так же холодно, сердце не подскакивает к горлу, как от одного взгляда на капитана. Ничего. — Спасибо за еду. Жан вздрагивает, долго смотрит на нее непонимающим взглядом. Шатается, поднимаясь с постели, и бесшумно выходит из комнаты. Съеденная булочка и полстакана воды отдаются тяжестью в желудке. Микаса расправляет одеяло, вытягивается на постели, ощупывает ребра и солнечное сплетение. Ей мерещатся стебельки, бугрящиеся под кожей, мерещится першение в горле и вкус крови на языке. Может, это ее наказание за вырванные лилии? Раз нельзя расти на могиле Саши, то можно пустить корни в легкие Микасе? Она тянется за книгой с потертой картинкой цветка на обложке, листает до девяносто девятой страницы. Ничего, кроме сухого научного описания между строк не находит. «Цветок умерших», «цветок призраков». Но Микаса еще жива. «Цветок-бритва». И действительно, резал горло, словно лезвием. «Любит расти на поле сражений, где пролилась кровь, на кладбищах». Она захлопывает том, возвращает на тумбочку. Внутри Микасы тоже есть маленькое кладбище. Несбыточные надежды, обречённая любовь, бесконечные потери. Саша. Капитан Леви между ног Петры. Каково ощущать его поцелуи на своих губах, теле? Каковы ласковые поглаживания его рук? Каково быть любимой им? Каково быть Петрой? Зависть обжигает, да так, что Микаса чуть не подрывается с постели. Снять бы кожу с чертовой Рал — кожу, целованную капитаном Леви. Вырвать бы каждую прядку, в которую он вплетал пальцы. Разбить бы в кровь губы, тронутые теплом его рта. Выколоть бы глаза, которыми та смела смотреть на него. Почувствовать тепло лопнувших глазных яблок в ладонях. Сломать бы каждую косточку в ее пальцах и выдернуть ногти, которыми она царапала его плечи… Микаса засыпает, представляя себя обнаженной на капитанском столе. Представляет губы на своей шее, представляет пальцы, двигающиеся в глубине ее тела. Представляет себя любимой.

***

Во сне она вновь оказывается в злополучном кабинете, смотрит на распятую на столе Петру и капитана Леви между раскинутых гладких бедер. Он целует ее с громким хлюпающим звуком, то перебирает пальцами рыжие завитки на лобке, то тянется к груди и сжимает, оттягивает розовые соски. Петра выгибается, громко стонет, и Микасе мерещится шелест лепестков… Цветы лезут сквозь щели в полу, обвивают плотными стебельками стол, сбрасывают стопку документов, чернильницу, подсвечники. Стягиваются на запястьях и щиколотках Петры так, что белеет кожа. Микаса опускает взгляд: между ног у Рал пробивается бутон лилии. Капитан отходит, поворачивает голову и смотрит на Микасу — из темных провалов глазниц выползают ростки, касаются белых щек и синих губ. Микаса смотрит на свои руки и видит толстые стебли вместо пальцев. Она просыпается от собственного крика, царапающего сухое горло, трясет кистями, ощупывает пальцы и трогает ногти у грубо срезанной кромки. Цветов нет. В комнате душно, густой сладкий запах забивается в ноздри, душит. Микаса с трудом размыкает ресницы, неприятно слипшиеся ото сна, проводит ладонью по сбитому одеялу: пальцы наталкиваются на что-то бархатистое, мягкое, погружаются в склизкое, холодное… Ее точно каленым железом прижигает. Она замирает и оглядывает постель. Смятые, полуразрушенные алые бутоны похожи на мазки крови на фоне белой ткани — их так много, что не сосчитать, так много, как у могилы Саши, так много, что Микаса только и видит выжигающие красные пятна на изнанке век. Не помня себя, она подрывается со смердящей могилой постели и несется прочь, в коридор. Не чувствует холода каменного пола, не слышит, как ее окликают, не помнит, как глаза наполняются слезами, и пространство смазывается в черно-красное пятно. Врывается в кабинет Ханджи, едва не теряя сознания от отдышки и болезненной тяжести за ребрами. Разжимает ладонь — бархатистые завитки лепестков смяты, местами скукожены, но цветок по-прежнему зловеще красив.

***

Ханджи спрашивает о состоянии каждые два часа, поит обезболивающим, берет кровь на анализы, слушает дыхание, водя ледяным кружком стетоскопа по спине. Забирает и цветок, который Микаса выкашляла прошлой ночью. Все ощущения притупляются, боль становится глухой, фоновой. Иногда возвращается кашель, но ни стебельков, ни листьев, ни бутонов не выходит. Болезнь опасно притаивается, затихает, грозясь обрушиться на нее сладко-кровавым удушьем. — В наших архивах нет практически никакой информации о твоем недуге, — Ханджи смотрит на нее поверх очков, меж бровей пролегает морщинка, — рост цветов только усилится, если ничего не предпринять. Ты можешь умереть, Микаса. «Можешь умереть». Слова множатся в сознании, отдаются громким эхом. Приговор. «Умрешь от любви и за любовь». — И что вы предлагаете, капитан? — Микаса обреченно усмехается, комкает слабыми пальцами одеяло. — Я могу провести операцию, механическую чистку. Но… — Но? — Но ты, возможно, перестанешь что-либо чувствовать, — голос Ханджи непривычно тихий, сквозящий сочувствием. Микаса морщится. От непрошенной жалости становится тошно. — Что вы имеете в виду? — Твои эмоции, они… Исчезнут навсегда. Болезнь вызвана, как я и предполагала, твоей влюбленностью. Тошнота подкатывает к горлу от воспоминания, как Микаса в слезах призналась Ханджи, спросившей о возможных безответных чувствах к кому-то. И зачем ей что-то чувствовать? Она сама хотела, чтобы ее вычистили от любви к капитану. — Можете не продолжать, — Микаса сглатывает вязкую слюну, смачивая пересохшее горло. — В цветах содержится небольшой процент яда, но учитывая скорость разрастания… Это очень опасно для сердца и пищеварительной системы. Одеяло шелестит накрахмаленной чистотой, идет крупными складками, когда Ханджи присаживается, накрывая ладонь Микасы своей, наглухо затянутой в скрипучую перчатку. — Ты должна согласиться на операцию, если хочешь жить. Микаса не знает, хочет ли. Вся ее жизнь наполнена страданиями, привкусом крови, горчащем на языке, вся жизнь — огромная несправедливость, к которой она не была готова. Ее тело, ее сердце, ее любовь предадут земле. Такая смерть, наверное, красивее. Красивее, чем быть размозженной титаном. — Я дам тебе время подумать. Но не затягивай с ответом. Она подбивает одеяло под Микасу, окидывает долгим, сочувственным взглядом. Уходит. В недуге одиночество ощущается острее всего. В детстве Карла не отходила от ее постели, отпаивала травяным чаем, гладила по волосам, помогала мыться, когда Микаса болела. Сейчас же она предоставлена себе, одна против боли, заполнившей ее мир. День клонится к вечеру, но никто не навещает ее. Даже глупо надеяться на визит капитана — от этого жжет и в груди, и под веками. Микаса уверена, что Ханджи все ему рассказала, и о болезни, и о симптомах, и о кончине, которая ее ждет. В сумерках сгущаются тени, тьма обволакивает ее тело, заползает в душу, набивает голову мрачными мыслями о нем. Она выплакивает, выкашливает свою любовь, но от нее никуда не деться, ее слишком много — это чувство сплетено с ее естеством, прочно прикреплено к самой душе. Терзания становятся совсем невыносимыми, и она закутывается с головой, зажмуривается и представляет свои легкие, опутанные, пронизанные крепкими стеблями. Представляет, как им становится тесно, как цветы оплетают кости, как прорастают сквозь кожу, пробиваются свежими побегами в носу, сквозь глазные яблоки, наполняют рот. Залезть бы под свою кожу, выдернуть цветы с корнем, как она выдергивала их у могилы Саши. Задавить каждый бутон. Если Ханджи вычистит ее от лилий и чувств, какой будет новая жизнь? Каково просыпаться с глухой пустотой внутри? Микаса мечется по постели, не замечает чужого присутствия — вытачиваемая годами тренировок сноровка подводит. Она выбирается из удушливых объятий простыни, жмурится от сонной рези в глазах. Лицо у Жана осунувшееся, изможденное. Кожа на скулах и губах шелушится, под глазами темные мазки недосыпа и усталости. Он садится сбоку, находит руку Микасы, сжимает в своей. Ногти сгрызены под корень, костяшки заляпаны лилово-синим. — Я говорил с Ханджи, она сказала мне, что ты… — Да, Жан, да. Я не хочу обсуждать это вновь. Он поджимает губы, плечи никнут, заправленные за уши прядки рассыпаются, падают на белые щеки. — Ты действительно так любишь его? Жану объясняться не нужно — взгляд выдает его. В нем затухает последняя надежда, в нем читается отчаяние, мольба, в нем — любовь, которая Микасе не нужна. Не от него. — Люблю. «Люблю» и отпечаток капитанского образа на розовой изнанке век как спусковой крючок. Стебельки оживают, начинают копошиться под кожей… Она вырывает ладонь из хватки Кирштейна, чешет руки, чешет грудь, чувствуя отвратительное щекотливое шевеление, раздирает схватившиеся корочкой ранки до крови. От ногтей остаются взбухшие красные полосы. — Микаса, пожалуйста, — он перехватывает ее пальцы, — прошу тебя, хватит. Жан смотрит на нее испуганными глазами, на ресницах поблескивают слезы. Притягивает к себе, накрывает макушку широкой теплой ладонью. Она зажмуривается, представляет на его месте капитана Леви и чувствует, как стыд ядовитой волной ошпаривает изнутри. Жан не заслужил такого, не заслужил… Боль в груди нарастает. Ощущение такое, будто ребра стягивают легкие в удушливый капкан. Микасу выворачивает от приступа кашля, надсадного и тяжелого: мокрота, перемешанная с лепестками и кровью, наполняет рот, обломки стебельков цепляется за внутреннюю часть щек. Резь становится невыносимой, кашлять — все равно, что тыкать себя в грудь ножом. Она хватается за напряженную шею, глотка набивается цветами под завязку. Уголки губ рвутся, кожа, обтянувшая грудь, вот-вот лопнет, обнажив шелковистое сплетение мышц. Дышать получается только когда пальцы Жана проезжаются меж губ, погружаются в теплый красный комок и вытаскивают его наружу. Слизь ляпает одеяло бледными красными разводами, лепестки налипают на щеки и подбородок, пальцы становятся влажными и скользкими. В воздухе распускается приторная вонь лилий. Жан ощутимо дрожит, не перестает гладить ее по волосам. Микасе кажется, что он плачет. И она плачет вместе с ним. — Согласись, Микаса. Я прошу тебя, согласись, — надрывно шепчет он, раскачиваясь из стороны в сторону. Она цепляется за изломы его плеч, припадает к широкой сильной груди. Изо рта тянутся ниточки слюны, губы мелко дрожат, глаза закатываются от усталости и боли. Микаса давно приняла решение.

***

Лилии цветут, вытягивают из Микасы последние силы: под глазами образуются впадины, линии скул и челюсти обретают болезненную четкость, волосы клоками остаются меж пальцев. Кожа шелушится, истончается. Тронь — пойдет трещинами, осыплется трухлявой бумагой, обнажит иссушенные мышцы на желтых костях. Приходится надеть свитер Жана поверх больничной робы, закутаться в теплое одеяло перед выходом — тело не согревается, в жилах стынет кровь от первых морозов и дышащей в макушку смерти. К вечеру на кладбище из живых только Микаса и Жан. Он держит ее под руку, помогает опуститься подле тронутой изморозью плиты. На месте вырванных лилий остались только утоптанные шрамы. Она вытряхивает цветы, выкашлянные за последние дни, из мешка, разбрасывает вокруг могилы. Пышные бутоны разрушились, лепестки потемнели, истончились — как надежды, мечты и желания Микасы. Завтра она станет чистой.

***

Жан приходит каждый день: читает книги, кормит с ложечки наваристым мясным бульоном, расчесывает поредевшие волосы и помогает переодеваться. Микаса хочет отыскать в себе благодарность, теплоту, даже стеснение, когда остается полностью обнаженной, но внутри ни отголоска прежних чувств. От них остаются только названия. На языке никакого привкуса крови, слизистая горла не воспалена и обросла мягкой розовой тканью — она осматривала ротовую полость в мутном зеркальце, принесенном Жаном по ее просьбе, — никакого шевеления за ребрами. Глухо и в сердце: она представляет то капитана, то Сашу, но смотрит будто в абсолютную пустоту. От пережитого ужаса осталось одно напоминание. В вырезе больничной робы видна полоска некогда рассеченной кожи, ползущая вдоль солнечного сплетения. Микаса расстегивает пуговицы — разрез тянется до самого пупка, стянутый черной нитью в аккуратном шве. Цветов было так много… Она снимает с себя пропахшую медикаментами ткань, переодевается в гражданское. Движения отдаются глухой ломотой в костях, мышцы ноют, когда она склоняется завязать шнурки, перед глазами смазывается картинка, идет черными пятнами. На висках выступает пот, дыхание сбивается — приходить в форму будет тяжко. Утром заходил Капитан Леви, привычным холодным тоном сообщил, что у нее увольнительная на полтора месяца. Микаса смотрела в чужие глаза, в суженые точки зрачков, где подрагивало ее отражение, и больше не хотела прижаться к прорези алого рта своим. Не хотела коснуться тонкой шеи. Не хотела припасть носом к волосам, ощутить его запах. Пусто и холодно. Свободно. Комната встречает одиночеством и тишиной. У Микасы под ребрами также тихо в ответ. В воздухе витают пылинки, разрушенная постель похожа на комья подтаявшего грязного снега. Она вытискивает подушку из узкой наволочки, а одеяло — из пододеяльника. Встряхивает простынь от въевшихся в хлопок лепестков, перекрученных, засушенных. Но даже мертвые, они не отстают. Постельное белье и ночнушка с въедливым кровавым узором на юбке отправляются в мусорный бак. Микаса протирает тумбу и подоконник от пыли, возвращает капитану книги. Оставляет только том о цветах. Заканчивает с уборкой, когда солнце нещадно бьет в окно ослепительно-желтым, развеивая темноту в углах. Она распахивает скрипучую створку, высовывается по пояс, втягивает в легкие острую свежую прохладу. От переизбытка кислорода кружится голова. Стоит прогуляться, пока двор и лес, обрамляющие казармы, не замело всегда обильным первым снегом. Микаса накидывает куртку, спускается на этаж вниз, к Жану. Без его помощи тяжело будет пройти больше пятисот метров. Стучится в дверь. Тихо. После операции тело не успело окрепнуть, пальцы не слушаются, дрожат. Она что есть сил дергает за ручку, чувствует вспышку боли в солнечном сплетении и пинает по дереву ногой — дверь распахивается, хлопает о стену. В комнате светло до рези под веками, пахнет пылью и сыростью — Микаса зажмуривается, прикрывает глаза рукой. Жан, припав на колени, сидит посреди комнаты. Лицо бледное, лоб прорезали глубокие измученные морщины, глаза блестят от слез. Она переводит взгляд на стиснутые в кулак пальцы — сквозь них сочится алая жижа с вкраплениями зеленого. Жан вымученно смотрит на нее сквозь ресницы. И разжимает ладонь с полуразрушенным бутоном паучьей лилии.