Одно безумие на двоих

Мамы любят своих сыновей, отцы любят своих дочерей, только вот… Та ли эта любовь, о которой говорит каждый? Подарки, угощения — это ведь норма для детей? На любой праздник, будь то день рождения, новый год или пасха, да и в любой другой день родители могут баловать своих детей, но… Только не Ксенофилиус Лавгуд. — Милая, ты же знаешь, что нужно делать? — и девочка напротив кивает с покорностью, поднимая руки вверх и собирая свои длинные белоснежные волосы в хвостик, а отец резко поднимает ладонь, приказывая не двигаться, пока сам подходит ближе, обходя по кругу и будто бы любуясь фигурой своей единственной дочки. Полумна на миг прикрывает глаза, пытаясь скрыть мелкую дрожь в теле. Дрожь омерзения и желания. За послушание папочка всегда награждает ее любимыми конфетами, шоколадом и различными вкусностями, а тело… Тело давно привыкло. Привыкло покорно ложиться на покрывала, привыкло принимать весь «дар родителя», когда тот опускался сверху и делал… «это». — Какая же… Какая же ты красивая… Вся в мать… — Ксено сбивчиво шепчет, то ли от желания, то ли от безумства, да и есть ли разница между этими двумя вещами? Он опьянен красотой своей дочери и сходит с ума раз за разом, держа ее в своих объятиях, медленно касаясь ее хрупкого тельца и вдыхая чудный аромат белоснежных, как и у него, волос. И подходит вплотную. Мужчина прижимается к девушки сзади, позволяя прочувствовать всю силу его «желания», упирающегося в упругие ягодицы, пока руки жадно сжимают полную грудь, беря ее в ладошки, точно в чаши, большим и указательным пальцем сжимая набухшие соски. Он наклоняет голову к девичьей шеи, оставляя влажный поцелуй где-то за ушком, чуть посасывая мочку уха и обжигая кожу горячим дыханием. — Никто, слышишь? Никто не заберет тебя у меня. Ну же, дорогая, покажи, как ты хочешь меня, — и Полумна вновь слушается, с застенчивой улыбкой оборачиваясь к отцу, обвивая его шею руками и приникая к родным губам в нежном поцелуе. Лавгуд встречает ее с восторгом, языком надавливая на полные и горячие губы, вынуждая те раскрыться, чтобы он мог в полной мере изучить глубины теплого и влажного ротика, касаясь Ее язычка и желая вызвать ответную реакцию, которая поступает незамедлительно. И, если бы девушка не была столь увлечена своим занятием, она бы наверняка заметила странное, но красивое сияние, что возникло из ниоткуда и окутало их вдвоем. Но она увлечена. И вновь с готовностью идет на ту самую кровать, на каждом шагу снимая по одному элементу одежды: сначала голубая кофточка, затем светлые брюки и белую майку. Белье трогать нельзя. Это старое правило, которое не имело смысла нарушать: папочка всегда сам делал это. Когда Полумна уже лежала на кровати, он подходил и ложился рядом, медленно, будто нарочно, расстегивал бюсгалтер, откидывая его в сторону, а после спускался чуть ниже, специально проводя пальцами по резинке трусиков, мучительно долго снимая и их. — Па… Папочка… — девушка тихо стонет, немного выгибаясь в сторону, без слов прося о большем и остается вознаграждена: мужчина сразу касается твердого клитора, длинными пальцами проникая внутрь влажных складочек, словно бы оценивая «готовность» дочери принять его. — Умница моя… Прошли какие-то доли секунды и он оказался обнажен, сразу же одним резким движением толкаясь внутрь лона, нехотя сбавляя темп после нескольких толчков, когда услышал тихий всхлип. — Ну же… Не расстраивай своего папочку, не то останешься без вкусняшек, — в их мире зачатие детей ничем не отличается от того, как происходит в мире магглов, но Ксенофилиус ни разу об этом не задумывался, с наслаждением и гортанным стоном заканчивая внутрь Полумны. Она это чувствует. Чувствует до каждой чертовой мелочи, до каждой горячей капли: у папы не большой, но и не маленький, он твердый и горячий, он трется внутри влажных стеночек, заставляя узнать каждую венку и выгнуться дугой, ведь вопреки всему, девушка тоже чувствует приближение желанной развязки, оттого мыщцы сжимаются, не отпуская «папочку» и совсем скоро внутри течет горячая струя семени, а Лавгуд обессилено падает совсем рядом. -- Я люблю тебя, сокровище мое. -- И я люблю тебя, папа...