Regrets

Бессмысленно сожалеть о том, что могло бы быть. Мы имеем дело с тем, что есть.

(с) Айзек Азимов

      — Тебе обязательно нужно увидеть её снова.       Это было ничем не обязывающим предложением. Просто словами, сказанными вслух. Словами, что разлетелись листьями по ветру. Просто протянутая рука откуда-то из пустоты. Раскрытая ладонь манила своей теплотой. Скарамучча схватился за неё сразу же без раздумий. Сейчас любой шанс выглядел непомерной помощью в навёрстывании упущенного, в построении нового пути. Своего личного. А упущенного было много.       Самому себе признавать не хотелось, что за плечи тяжестью прошлых поступков тянула корзина назад. Тянула сильно, прибивала к земле – туда, где самое место. И раскаяние было в принятии. В склонённой голове и лишь небольшом взмахе рукой персонально для малой властительницы. Она улыбалась, размахивая миниатюрными ладошками, стоя на причале рядом с Путешественником. Она понимала и направляла, она произнесла тогда «не сожалей». А Скарамучча не мог ослушаться её, шёл самому себе наперекор.       Собственным выявленным ценностям. Ложным, зыбким, как песок просыпающийся между пальцами, утекающий вниз под ноги: поднять его назад слишком сложно, рассыплется снова.       Так Скарамучча и оказался на борту Алькора. Благодаря лишь нескольким словам и одобрительной улыбке. Нахида сказала, словно наказом, провожая: «Ты теперь сам живёшь эту жизнь. Сам, как хочешь её прожить. Как всегда хотел».       Тебя больше никто не заставит. Никто.       Он принял решение самостоятельно. Потому что хотел увидеть кое-кого по ту сторону своих страхов и гонимой ненависти, увидеть свою создательницу. Посмотреть ей в глаза, высказать всё, что на язык приземлится, из лёгких вырываясь. Он храбрился всю дорогу. И лишь на корабле окончательно понял, что будет даже не в состоянии поднять взгляда. Не от остатков непонимания и злобы. Вовсе нет. Но от липкого мерзкого волнения, которое накрывало с головой всё чаще и чаще.       Скарамуччу шатало из стороны в сторону невидимым ветром. И вовсе не в такт мирно несущим корабль волнам. Его штормило, бросало как в непогоду вперёд, как на амбразуру. Внутри всё ещё что-то горело. Неощутимый невидимый взгляду фитилёк тлел где-то внизу, где-под под рёбрами. И так продолжалось бы долго, если бы из каюты не показывалась светлая макушка, переманивающая на себя всё внимание. Это был он – тот самый человек, предложивший отправиться с ними в путь на родину.       Не сожалей.       Скарамучча смотрел на него подолгу, выглядывая из-под шляпы незаметно – как казалось ему – осторожно. Изучал каждую деталь, каждую складочку на ветру развивающуюся запоминал, каждый вздох ощущал рядом с собой, даже если они находились в противоположных местах. Храня внутри живую тайну – буквально – горячую, бьющуюся о кости раз за разом посекундно. Временами он напоминал мышь, снующую по углам, прячущуюся от людей и яркого света, чем пугал экипаж. Бейдо следила за каждым его шагом, как будто он был врагом.       Ну, конечно он им был. Никак иначе. Времена не меняются.       Был словно взрывоопасным перевозимым грузом на корабле полном людей. Такие посылки должны были доставлять специальными составам: с оружием и амуницией, под конвоем, как военного преступника. Слишком опасно. Бейдо смотрела пристально, но не говорила ни слова.       — Расслабься.       — Я спокоен.       — Ты очень шумно думаешь.       Я слышу каждую твою мысль. Я знаю всё, о чём ты думаешь. Знаю всё.       И от собственных размышлений становилось не по себе. Он не должен был знать. Он не поймёт. Он отвернётся. Уйдёт, как уходили и все остальные. Он…       Казуха читал его как открытую книгу. Переворачивал страничку за страничкой, улыбаясь чернильным строчкам. Скарамучча смотрел в эту книгу – в самого себя в отражении – и видел лишь голые пожелтевшие страницы. Совершенную пустоту. Он брал в руки кисти, пытаясь что-то изобразить, хотя бы пару строчек. Но рука останавливалась в смятении, капая тёмными растекающимися кляксами – он не мог написать ничего о себе. Из-за ноющей головы, не дающей покоя ни на секунду, из-за дрожащих не понарошку рук. Мысли путались, застревали друг в друге так плотно, что невозможно было распутать клубок, не разорвав их всех при этом. Как же Казуха видел в нем что-то иное, чем сгусток странной непонятой материи, было неясно до сих пор. А Скарамучча не спрашивал. Просто потому что не мог. Не мог даже сам себя спросить «а действительно ли хочет узнать новую правду?».       А ведь хотел. Желал. Изнемогал. Разрывался на части, хватаясь за голову. Только что собранный воедино, новый и совершенный, и вот уже ошмётки от себя отдирая. Ненужные, лишние, нагромождающие. Дышать становилось всё труднее. Не наяву. Там, где-то внутри, где-то глубоко в себе. И виной тому был явно не плотный морской воздух.       Казуха просто был рядом. Стоял, не нарушая личного пространства. Смотрел в даль моря, писал хайку, что-то рисовал в блокноте, напевая под нос мотивы услышанных песен в тавернах. Казуха просто был рядом. И это чувствовалось неощутимой связью по запястьям, словно нитями перетянутые руки начинали болеть. Скарамучча не понимал, откуда это берётся, но явно ощущал общее звено между ними. Его хотелось раскрыть, как орешек вытащить из скорлупы, чтобы под лучами солнца рассмотреть поближе, понять.       Невнятное желание склониться к Казухе, присесть неподалёку, посмотреть на быстрые рисунки, узнать, как сочиняются такие изысканные строки, брало верх всё чаще. Молча встретить вместе рассвет и проводить взглядом закат. Разделить эту лёгкую улыбку на двоих, отразить её не просто в своих мыслях, но и губами наяву. Под рёбрами каждый раз шевелилось что-то тёплое, что-то возвышенное, что-то непонятное. Что-то такое, что не пояснил никто до сих пор. От чего становилось больно, что было уже невозможно подавлять, что рвалось наружу переливаемой водой через край. Но…       Он не мог. Не мог. Нельзя.       Раскрытая Ирминсулем правда вгоняла в истерику, в отчаяние, заставляла сожалеть больше. В сто крат сильнее ударяя хлыстом по рукам, по губам. Как это было возможно? Почему именно он? А то если бы… а что?..       Молчи. Не говори. Ты был слишком слаб, не будь таким сейчас.       И Скарамучча смыкал губы, отворачиваясь всякий раз видя Казуху на горизонте. Каждый взмах, каждый шаг и каждый взгляд – череда воспоминаний, пронесённых сквозь столетия. Потерянные фрагменты памяти, всё никак не желающие складываться в мозаику, теперь роскошной окровавленной картиной висели прямо перед глазами. И сколько не пытайся упасть в забвение – всё прошлое в мемуарах вечности записано было уже давно.       — Сегодня холодно.       Казуха как обычно подошёл тихо, почти не слышно на цыпочках. Накинул плащ на плечи и встал неподалеку, опираясь на фальшборт. Его обтянутая бинтами ладонь едва касалась планширя, невесомо дотрагиваясь до дерева.       Скарамучча укутался сильнее, подтягивая тяжёлую ткань. Ему было холодно. Ему было больно. Ему хотелось заплакать как никогда раньше. И живое бьющееся сердце внутри заходилось гулким ритмом. Ему хотелось просто сказать это вслух, прокричать. Казуха словно чувствовал его всего, смотрел прямо в глаза – внутрь души, разворачивая её в сто слоёв наружу, раскрывая в тёмной ночи сверкающим ярким цветком.       Здесь никто больше не увидит. Смотри.       — Ты не должен быть так добр ко мне. Ты же знаешь…       — Не знаю.       Его спокойный голос словно по волновой глади проходил, отражался пленительным и ровным отзвуком. Невозможно было понять, о чём он думал, чем он жил, что вообще творилось в его голове. Его тихий шелестящий тон, окутывающий по телу, его задумчивый взгляд, был устремлён прямо в самое нутро. Завороженно, как в воздушном лёгком сне. К нему хотелось руку протянуть, проверить на явь. Ему хотелось в губы прошептать: «приложи руку к груди, знаешь, что это? и я не знаю».       Ему не нужно было говорить, ведь он сам видел разгорающийся огонь в глазах. Сам ступил ближе, сцепляя ладони на чужих плечах. От него пахло ветром, свободой и чем-то непомерно грустным. Огромной трагедией, произошедшей не так давно, что на хрупких плечах осела уже тонким еле заметным пеплом.       Он пережил, а ты? Он сильный, а ты?       Скарамучча не понимал. Ему никто не рассказывал о таких вещах. Ему даже о смерти не сказали. Разве было дело до чувств и постепенно поглощающих эмоций. В его голове существовал бардак, огромная рухлядь всего: самая настоящая кренящаяся к краю лачуга, внутри разбросанные бумаги с пометками, и все измятые, перечеркнутые, порванные надвое.       — Сейчас не время для сожалений.       — А когда?       Глухой смешок растворился сахаром в кипятке поцелуя на устах. «Ни-ко-гда» читалось по сомкнутым губам настолько явственно, что Скарамучча просто кивнул. Ему хотелось сказать что-то важное, что-то мощное, наконец-то, вот сейчас, самое время! Но ещё сильнее хотелось просто обнять. Просто сердцем к сердцу соединиться. Теплом к теплу. Родным к родному. Так близко. Так ощутимо на расстоянии лишь пары выдохов. И почувствовать на спине шершавую от нескончаемых тренировок с мечом забинтованную ладонь. Где ей самое место.       Говорить об упущенном расхотелось сразу же. Тревожная мысль, бьющаяся днями в висок, поутихла, отступила, опустила руки, перестав докучать. В такой расслабленной неге хотелось забыться и принять истинное забвение.       — Хочешь пойти со мной? – Скарамучча выглядел слегка озабоченным. Слова всё-таки вылезли наружу, сами сложились в предложение – ёмкое и ответное. Другое, совсем иное, не то мучительно непроизносимое, но такое нужное. – Туда…       — Ты против?       — Нет…       Он был не против. Он был рад разделить переживание, был рад поделиться им. Быть понятым наконец. Не отверженным. И без капли сожалений на дороге своего нового пути. С новым попутчиком, который не требовал и не карал. Который был зеркальной гладью самых чистых пороков.       И Скарамучча пообещал где-то там на задворках сознания поведать эту грустную историю о своей прошлой жизни. Рассказать всё как на духу, но не сегодня, не сейчас, когда-нибудь потом, когда придёт подходящее время. Потому что будто был уверен в том, что даже после предстоящего искреннего монолога от него точно не откажутся.